— Ларис, ты не спишь? Подпиши вот тут, пока я не забыл.
Был час ночи. На кухне ещё пахло запечённой уткой и мандариновыми корками, в раковине горой стояли тарелки, а Лариса Викторовна только что сняла туфли и думала о самом простом: сейчас бы лечь и вытянуть ноги. Пятьдесят два года, шесть часов у плиты накануне, четыре часа за столом с гостями, и ноги гудели.
Геннадий стоял в дверях комнаты в трениках и очках, с амбарной книгой под мышкой. За ухом торчал его карандаш, «Конструктор», твёрдость ТМ. Другими он не писал.
— Что подписать, Ген?
— Ну как что. Сегодняшнее. Пока чеки свежие, — он присел на край разложенного дивана и открыл книгу. — Смотри. Утка, апельсины, сыр, вино три бутылки, шампанское, торт я забирал. Итого восемь тысяч четыреста двенадцать. Пополам выходит четыре двести шесть. Это с тебя.
Лариса сначала даже не поняла и решила, что он шутит. Гена шутил редко и странно, всегда с таким лицом, будто зачитывает техзадание.
— Ген, это же мой день рождения.
— Ну и что? — удивился он вполне искренне. — Гости-то общие. Толик мой, Зоя твоя, Нина Аркадьевна соседка, то есть тоже общая. Ели все. Я ел. Ты ела. Всё по-честному.
— А чайник?
Чайник он подарил ей в восемь вечера, при всех: красивый, стеклянный, с синей подсветкой. Зоя тогда ещё сказала: «Ну, Генка, растёшь!»
— Чайник — это отдельно, — Гена перевернул страницу. — Чайник на кухне стоит? Стоит. Пользуемся оба? Оба. Значит, имущество общее. Три девятьсот девяносто, пополам — тысяча девятьсот девяносто пять. Я его в «общее» внёс, не волнуйся, это не тебе в долг. Просто в сальдо.
Лариса посмотрела на него долго, как смотрят из окна поезда на незнакомую станцию, когда понимают, что свою проспали.
— Ген, — сказала она очень спокойно. — Дай-ка мне книгу. И карандаш.
С Геннадием Павловичем Крюковым Лариса познакомилась три года назад в очереди в МФЦ. Она оформляла наследство после мамы, мамину половину дома в Кинешме. Он получал выписку из ЕГРН на свою однушку. Разговорились, потому что очередь стояла сорок минут, а он так толково объяснял женщине впереди, куда вписать ИНН, что Лариса подумала: «Вот мужчина, у которого в голове порядок».
Порядок у него в голове действительно был. Гена работал инженером-сметчиком в строительной конторе и считал всё: кубометры бетона, погонные метры плинтуса, минуты до автобуса. На втором свидании он посчитал, сколько они сэкономили, когда пошли в кафе в будний день на бизнес-ланч, а не вечером. Лариса тогда засмеялась. Ей это показалось милым. После двадцати лет брака с Сомовым, который мог за вечер спустить зарплату и потом искренне не понимать, куда она делась, мужчина с калькулятором в голове выглядел почти рыцарем.
— Я, Лариса, человек битый, — сказал он ей тогда в кафе. — Меня первая жена обобрала до нитки. Квартиру забрала, машину забрала. Я из дома ушёл с одним чемоданом и вот с этой книгой.
И положил на стол амбарную книгу. Ту самую, в клеёнчатой обложке цвета больничной стены.
— С тех пор я так и решил: всё пополам и всё записано. Чтобы потом никто никому ничего. И в загс больше ни ногой. Ты не обижайся, это не жадность. Это защита.
Лариса тогда не обиделась. Ей стало его жалко, как жалко пса, которого однажды пнули, и теперь он вздрагивает от каждого резкого движения. «Отогреется», — подумала она.
Через полгода Гена переехал к ней, в двушку в Ярославле, на Пятёрке. Квартиру они с Сомовым когда-то брали в ипотеку, но платила по сути она одна, работая технологом на хлебозаводе в две смены. При разводе по соглашению о разделе имущества квартира осталась ей вместе с остатком долга, и долг этот она закрыла сама, до копейки. Последние годы с ней жила мама, в маленькой комнате. Свою однушку Гена, как он объяснил, сдаёт, «чтобы закрыть старые долги после развода».
— Коммуналку пополам, — сказал Гена в первый же вечер и раскрыл книгу. — Продукты пополам. Бытовую химию пополам. Если кто-то что-то покупает лично себе, это лично. Честно?
— Честно, — согласилась Лариса.
Слово было хорошее, кто ж против честности.
Холодильник поделился через неделю.
Лариса пришла с ночной смены, открыла дверцу, а на полках полоски малярного скотча и надписи маркером. Верхняя полка «Г.», нижняя «Л.», средняя «ОБЩ.». Её кефир переехал вниз, к свёкле. На верхней полке стояли его докторская колбаса, его горчица, его «Тильзитер» в контейнере и баночка оливок, которые Гена ел по три штуки перед сном «для сосудов».
— Это чтобы не путаться, — объяснил он за завтраком. — Ты же не хочешь случайно мою колбасу съесть, чтобы потом неудобно было?
— А если я случайно съем, ты запишешь?
— Конечно, — кивнул Гена. — Но по себестоимости, без наценки.
Сказал без улыбки. Лариса тогда опять засмеялась и потом пересказывала это сестре по телефону как анекдот.
Зоя в Кинешме смеяться не стала.
— Лар, а кастрюлю борща он на какую полку ставит?
— На общую.
— А варит кто?
— Я.
— А продукты на борщ?
— Пополам. Он записывает.
— А ты своё время записываешь? — спросила Зоя. — Три часа у плиты почём у нас нынче?
— Зой, ну что ты начинаешь. Он мужчина хозяйственный, не пьёт, не гуляет, зарплату домой приносит.
— Половину зарплаты, — уточнила Зоя. — Свою половину, на свою полку.
Лариса положила трубку, чуть обидевшись. Сестра всегда была резкая, ещё с детства, когда они бегали по лесу под Кинешмой с компасами. Лариса тогда занималась спортивным ориентированием, ездила даже на областные соревнования. Зоя ходила с ней за компанию и вечно ворчала, что Лара полдистанции бежит за кем-то, вместо того чтобы смотреть в карту. «Ты не туда бежишь, ты за толпой бежишь!» — кричала она. А Лариса отвечала: «Толпа знает». Тренер потом сказал ей фразу, которую она помнила сорок лет: «Карта не врёт, Курочкина. Врёт тот, кто её не читает».
Года за два всё в доме обросло правилами, как днище старой лодки ракушками.
Туалетная бумага шла пополам. Порошок пополам. Кондиционер для белья, который Лариса брала, потому что у Гены от обычного «чесалась шея», тоже пополам: «Стирка общая». Свет пополам, хотя Гена по вечерам до полуночи сидел за компьютером с двумя мониторами, а Лариса после смены засыпала в десять.
— Ну а как ты посчитаешь, кто сколько нажёг? — разводил он руками. — Счётчик один. Принцип есть принцип.
Зато когда Лариса купила себе крем для рук за шестьсот рублей (руки у технолога хлебозавода от муки и воды трескались до крови), Гена увидел чек в мусорном ведре.
— Это ты с общих? — спросил он аккуратно.
— Это я со своих, Ген. Это мне крем.
— А, ну ладно. Просто ты его в ванной поставила. Я подумал, общий.
— Хочешь, мажься.
— Нет, — он даже руки за спину убрал. — Тогда пришлось бы записывать.
Сам Гена в это время собирал логарифмические линейки.
Началось это, как он говорил, «с ностальгии». У отца была такая, советская, деревянная, и Гена в детстве мерил ей всё подряд. Потом на Авито нашлась вторая, потом третья. Потом выяснилось, что бывают немецкие «Фабер-Кастелль», японские «Хемми», круглые, двусторонние. Он покупал их по одной, «по мелочи»: семьсот, девятьсот, тысяча сто. Каждые выходные к подъезду приезжал курьер или Гена сам ехал куда-нибудь в Брагино забирать «интересный экземпляр».
— Это ж копейки, — говорил он. — Мелочь. Хобби у человека должно быть.
В книгу линейки не попадали. Висели они на стене в его кабинете, в бывшей маминой комнате, которую Лариса отдала ему под работу. Висели рядами на специальных планках, которые Гена сам выпилил и покрыл лаком. Сорок три штуки. Лариса иногда заходила вытереть пыль и считала.
А когда у неё сломался сапог и она отдала его в ремонт за тысячу двести, Гена вечером спросил:
— Это какая статья расходов?
— Личная.
— Ну так я и не спорю, — обиделся он. — Я просто фиксирую, что у тебя траты растут. В прошлом месяце аптека, в этом обувь. Ларис, надо как-то бюджет контролировать.
Лариса хотела сказать про сорок три линейки, но не сказала. Решила, что неловко. Что он и так человек битый. Что первая жена его обобрала, а она, Лариса, не такая, она не станет считать чужие игрушки.
А сама про себя всё-таки посчитала.
Посчитала она месяц назад, в октябре, когда на заводе дали отгул за переработки, а Гена уехал с Толиком на рыбалку. Рыбачить он, правда, не любил, «нерентабельно», а ездил ради бани у Толика на даче.
Лариса взяла листок, калькулятор, сварила кофе и села считать. Не из вредности. Просто где-то внутри зудело, как бывает в лесу: идёшь, идёшь, вроде правильно, а ручей всё не тот.
Коммуналка за двушку семь восемьсот. Пополам: Гена отдаёт три девятьсот. Только вот квартира её. Сдай она мамину комнату чужому человеку, со светом и стиралкой, на Пятёрке взяли бы тысяч пятнадцать, не меньше. Это раз.
Продукты пополам. Только готовит она. Завтрак ему в контейнере на работу, горячий ужин каждый день, по выходным пироги. Хлеб она вообще приносит с завода, сотрудникам его продают по льготной цене, почти даром, и этот хлеб в книге не стоит никогда. А Гена ест его не меньше её, по полбатона в день: с супом, с колбасой, с чаем. Это два.
Стирка, глажка, полы, окна два раза в год. Его рубашки с воротничками, которые надо отпаривать, потому что «в конторе смотрят». Это три, четыре и пять.
Она прикинула грубо, «по-сметному», как сказал бы сам Гена. Выходило, что каждый месяц она доплачивает за их «честность» тысяч тридцать с лишним. Не деньгами, а жизнью: часами, руками, квадратными метрами, хлебом. И так уже два с половиной года.
Лариса посмотрела на цифру, потом на компас, который так и лежал у неё на полке ещё с Кинешмы, латунный, с треснутым стеклом.
«Ну что, Курочкина, — сказала она себе. — Опять за толпой бежишь».
Сложила листок вчетверо и спрятала в ящик с документами. Потому что подумала: ну а что я ему скажу? «Ген, ты мне должен за борщ»? Засмеёт. Скажет, что я как его бывшая. Что все женщины одинаковые.
И ещё месяц прожила, как жила.
На день рождения Лариса решила позвать немногих: Зою из Кинешмы, соседку Нину Аркадьевну и, по просьбе Гены, Толика.
— Толик мне на пятьдесят пять лет десять тысяч в конверте подарил, неудобно не позвать, — сказал Гена. — Пусть хоть поест.
— Это на твой юбилей, Ген. А это мой день рождения.
— Ну так а какая разница? Мы же одна семья.
«Одна семья», — повторила про себя Лариса и пошла резать утку.
Зоя приехала утром на автобусе с сумкой солёных груздей и банкой малинового варенья. С порога осмотрела холодильник.
— Ох ты ж батюшки! — Зоя присела перед полками, как перед музейной витриной. — Лар, у вас тут что, общежитие ПТУ? «Г», «Л», «ОБЩ»… А грузди куда ставить?
— На общую, — сказала Лариса.
— Не, — Зоя решительно поставила банку на нижнюю. — Грузди я тебе привезла. Значит, твои. А то он мне за них ещё половину выставит.
— Зой, не начинай, пожалуйста. Сегодня праздник.
— А я и не начинаю. Я продолжаю, — Зоя выпрямилась и посмотрела на сестру строго, по-кинешемски. — Ты похудела. И глаза у тебя какие-то… бухгалтерские.
Вечер, если честно, получился хорошим. Нина Аркадьевна, бывший адвокат, а ныне семидесятидвухлетняя пенсионерка с котом и острым языком, принесла настойку собственного производства. Она рассказывала, как в девяностые вела дело одного депутата, который был женат трижды и каждой бывшей жене обещал одну и ту же дачу. Зоя хохотала до слёз. Утка удалась. Гена был в хорошем настроении, вручил чайник с подсветкой и даже сказал тост: «За Ларису, которая держит наш дом в порядке!»
Лариса чуть не растаяла.
А потом Толик, уже после третьей рюмки настойки, полез к Гене обниматься.
— Генка, ты голова! Ларис, ты знаешь, какая он у нас голова? Он нам на объекте по Тутаевскому шоссе смету так пересчитал, что заказчик полтора миллиона сэкономил! Генке за это квартальную премию выписали, как начальнику отдела! Сто двадцать тыщ! Генка, ну скажи!
Гена покраснел пятнами.
— Толя, ну хватит. Ты путаешь.
— Чего я путаю! Мы ж вместе в бухгалтерию ходили!
— Ты путаешь, — повторил Гена с нажимом. — Это не мне, это отделу на всех.
— А, ну на всех, — легко согласился Толик и потянулся за груздём. — Ну всё равно голова.
Лариса ничего не сказала. Только запомнила: «начальник отдела». Гена всегда говорил, что он «рядовой сметчик, сорок пять на руки, и то с переработками». Говорил с горечью, как говорят о несправедливости мира.
Нина Аркадьевна внимательно глянула на Ларису поверх рюмки, но тоже ничего не сказала. Юристы умеют вовремя промолчать.
Зоя, уходя ночевать к ней через площадку («у меня трёшка пустая, только кот, а у вас и так тесно»), обняла сестру в прихожей и шепнула:
— Лар, ты слышала? Начальник отдела.
— Слышала.
— Ну смотри.
И вот час ночи. Гена с книгой на краю дивана. Четыре тысячи двести шесть с неё за собственный праздник. Половина подарка в «сальдо».
— Дай-ка мне книгу. И карандаш, — сказала Лариса.
Гена удивился, но протянул. Кажется, даже обрадовался.
— Проверить хочешь? Проверь, я там всё по чекам. Вот, вино…
— Нет, Ген. Я дописать хочу.
Она встала, взяла книгу, вынула карандаш у него из-за уха (он аж дёрнулся) и пошла в его кабинет. Села за его стол, под его сорок три линейки, включила его лампу с зелёным абажуром и открыла чистую страницу.
Гена встал в дверях.
— Ларис, ты чего? Это ж моя книга.
— Ну так я по твоим правилам и пишу. Твоим карандашом. Всё по-честному.
И стала писать. Медленно, крупно, как в школе.
«Аренда комнаты в квартире Л. В. Сомовой с 15 марта позапрошлого года. 32 месяца по 15 000 руб. Итого 480 000 руб.»
— Ты с ума сошла? — Гена шагнул в комнату. — Какая аренда? Мы же вместе живём!
— Вместе, Ген. А квартира моя. Ты за свою однушку с квартирантов берёшь? Берёшь. Сколько?
— Это… это другое! Это на долги!
— Ну вот и тут другое, — Лариса продолжала писать. — Я тебе, Ген, не жена. Ты же сам говорил, что в загс больше ни ногой. Значит, мы соседи. А соседи платят.
«Приготовление пищи. 32 месяца. Ежедневно 2 часа. Ставка повара в столовой — 250 руб./час. Делим пополам, т. к. ем тоже я. Итого 240 000 руб.»
— Я тоже готовлю! — возмутился Гена. — Я яичницу по воскресеньям!
— Записываю, — кивнула Лариса и вывела: «Минус яичница: 32 месяца по 4 воскресенья, по 15 минут». Пересчитала в столбик. — Минус восемь тысяч. Видишь, я честная.
«Стирка, глажка, уборка. По расценкам клининга, как у Любы из третьего подъезда, 3 500 руб. в неделю. Пополам. Итого 224 000 руб.»
«Глажка рубашек отдельно, т. к. рубашки только Г. П. Крюкова. 5 рубашек в неделю, 150 руб. за штуку. Итого 96 000 руб.»
«Хлеб с хлебозавода. Полбатона в день на Г. П. По магазинной цене. 29 000 руб.»
— Хлеб! — Гена схватился за голову. — Ты мне хлеб считаешь?! Он же тебе бесплатно достаётся!
— Мне не бесплатно, Ген. Мне за ночные смены. Я за этот хлеб отработала.
Она дописала последнюю строку, подвела черту, как он учил («жирная черта, чтобы потом никто никому»), и посчитала. Два раза, потому что в первый раз сама не поверила.
— Ну вот, — сказала она. — Твоё сальдо по сегодняшнему вечеру: я тебе должна четыре двести шесть. Это минус. Ты мне должен миллион шестьдесят одну тысячу. Это плюс. Половину чайника я тебе прощаю. Подарок всё-таки.
Она закрыла книгу, положила сверху карандаш и пошла спать. Гена остался стоять под линейками с открытым ртом.
Уснула она моментально. Впервые за много месяцев без мыслей.
Утром Гена ходил по квартире, как прораб по аварийному объекту.
— Ларис, давай поговорим как взрослые люди.
— Давай, — Лариса пила кофе.
— Это всё… ну это же абсурд. Ты же понимаешь, что это абсурд? Никто так не считает. Семья так не живёт.
— Вот, — обрадовалась Лариса. — Вот именно, Ген. Семья так не живёт. А мы как живём?
— Мы живём честно!
— Это ты, Ген, живёшь честно. А я живу дёшево. Для тебя дёшево.
Он сел напротив и снял очки. Без очков у него было беспомощное и обиженное лицо.
— Ты же знаешь мою историю. Меня Инна раздела. Я с одним чемоданом ушёл. Ты же знаешь, почему я так…
— Знаю, Ген. Ты мне рассказывал.
— Ну вот! А ты теперь как она! Ты теперь мне счета выставляешь!
— Так это ж твой счёт, Ген. Я только графы дописала.
Он ушёл на работу, хлопнув дверью. Минут через десять в дверь позвонила Зоя, в чужом махровом халате поверх кофты, с лицом человека, который пропустил самую интересную серию.
— Ну? Я ж через стенку слышала, как он дверью грохнул. Рассказывай.
Лариса молча открыла перед ней книгу. Зоя читала долго, шевеля губами, как Гена.
— Миллион шестьдесят одна, — сказала она наконец с уважением. — Это ж надо. Лар, я тобой горжусь. А Инну эту ты хоть раз видела?
— Нет. А что?
— А то, что когда человек сорок раз рассказывает, как его обобрали, надо посмотреть, кто там кого обобрал. У меня соседка Галька тоже десять лет рыдала, что муж оставил её без всего. А потом выяснилось, что «всё» — это дача, которую она сама на себя и переписала, пока он был в рейсе.
Уведомление высветилось через два дня. Гена ушёл в душ, а телефон оставил на кухонном столе экраном вверх. Лариса резала капусту на солянку. Телефон дзынькнул, загорелся, и на экране блокировки, даже без всякого пароля, крупно выплыло:
«Вклад “Надёжный+” пролонгирован. Сумма вклада: 2 347 118,40 ₽».
Лариса чужие телефоны в руки никогда не брала, мама не так воспитала. Она и сейчас не взяла. Просто стояла с ножом над капустой и смотрела, пока экран не погас.
Потом вытерла руки, взяла свой телефон, вышла на лестничную площадку и позвонила в соседнюю дверь.
— Нина Аркадьевна, можно к вам? Вопрос юридический.
Нина Аркадьевна выслушала её, гладя кота, и ответила коротко, без лишних «ахов»:
— Брака нет, доли в квартире у него нет, регистрации у вас нет. Права пользоваться жильём у него только с вашего согласия. Скажете съехать и он упрётся — подаёте иск о выселении, суд такие дела решает без затруднений, участковый потом поможет. А вот ваш миллион, Ларочка, не взыскать: договора не было, а щи, сваренные сожителю, суд услугой не считает. И его вклад — это его деньги, тут не придерёшься.
Помолчала и добавила уже не как юрист:
— Только вы мне скажите, вы сейчас решаете про деньги или про него?
— Про себя, — сказала Лариса и сама удивилась, как быстро ответила.
Инну Лариса нашла в «Одноклассниках» за двадцать минут. Гена когда-то упоминал её девичью фамилию и школу в Рыбинске, где они вместе учились. «Инна Крюкова (Пастухова), Рыбинск». Женщина на аватарке была круглолицая, в очках, с внуком на руках и огромным букетом пионов.
«Здравствуйте, Инна. Простите за беспокойство. Я живу с Геннадием Крюковым. Можно задать вам пару вопросов?»
Ответ пришёл через полчаса. Лариса всё это время мыла одну и ту же чашку.
«Здравствуйте. Звоните, номер ниже. Я так и знала, что когда-нибудь кто-нибудь напишет».
Голос у Инны оказался весёлый, низкий, с хрипотцой.
— Ну, рассказывайте. У вас уже полки в холодильнике подписаны или он ещё в процессе?
Лариса чуть не уронила телефон.
— Подписаны.
— Маркером?
— Маркером. На малярном скотче.
Инна засмеялась так, что внук где-то рядом, наверное, проснулся.
— Господи, тридцать лет прошло, а он не меняется. Ну, слушайте, а потом сами решите. Он вам наверняка сказал, что я его обобрала?
— Сказал. Квартиру забрала, машину. С одним чемоданом ушёл.
— С одним чемоданом, — задумчиво повторила Инна. — Ну да, чемодан был один. Только в другой руке у него была сберкнижка. Квартиру мы продали, деньги поделили ровно пополам, до рубля. Он лично пересчитывал на кухне, два раза. На свою половину он, кстати, однушку и купил. А машину он продал ещё за год до развода, и деньги «ушли на ремонт гаража». Гаража у нас не было.
Лариса молчала.
— Развод затеяла я, Лариса, не он. Знаете почему? Сыну нашему было двенадцать, ему нужен был платный кружок по шахматам. Копейки по тем временам. Гена сказал: шахматы — это его личный интерес, пусть платит из своих. Двенадцатилетний ребёнок, из своих. Сын пошёл газеты разносить. А Гена в это время собирал себе компьютер, по запчасти в месяц. «Мелочь», говорил.
— Линейки, — сказала Лариса.
— Что?
— Он сейчас логарифмические линейки собирает. Сорок три штуки. По мелочи.
— Ну вот, — вздохнула Инна. — Раньше были запчасти, теперь линейки. А знаете, что было самое смешное? Когда квартиру продали и стали делить вещи, дошло до постельного белья. Было у нас три комплекта, хорошие, гэдээровские, мама мне на свадьбу дарила. Гена говорит: всё пополам. А я так устала, Лариса, что сказала: бери что хочешь, только уходи. Так он, представляете, сел на пол и из каждого комплекта вытащил наволочки. Все шесть штук. «Простыня с пододеяльником тебе, наволочки мне. По количеству предметов пополам». Я стояла и не знала, плакать или смеяться. До первой получки так и спала на подушке, обёрнутой полотенцем.
Лариса засмеялась. Нервно, но засмеялась.
— Простите, Инна.
— Да что вы, смейтесь. Я сама над этим тридцать лет смеюсь. Вы, главное, Лариса… дам вам один совет, бесплатно, — Инна сделала ударение на «бесплатно». — Не ждите, что он поймёт. Он не плохой человек, он просто такой. У него в голове весы, а на весах только его гири.
Вечером Гена пришёл с работы с тортом. Маленьким, «Птичье молоко» из «Пятёрочки».
— Мир, — сказал он и поставил торт на общую полку. — Я подумал. Давай забудем тот вечер. Четыре двести я тебе прощаю. Вот такой я. Великодушный.
Лариса сидела за кухонным столом.
— Тебе, Ген, днём банк писал. Вклад пролонгировали.
Лицо у него стало такое, будто на стройке под ним провалился пол.
— Ты лазила в мой телефон?
— Нет. Он сам засветился, на весь экран. Ты его на столе оставил, когда в душ пошёл.
— Это… это накопления. На старость. Ты же понимаешь, мне никто не поможет, я один, пенсия будет копеечная…
— У тебя сын есть, Ген, — сказала Лариса. — Который в двенадцать лет газеты разносил. А денег два миллиона триста. И премия сто двадцать. И должность начальника отдела. И «сорок пять на руки, и то с переработками». И однушка, которую ты на свою половину купил, а сдаёшь «чтобы закрыть долги» после развода, который был тридцать лет назад.
— Это тебе Толик… — начал он.
— Это мне Инна, — сказала Лариса.
Гена сел. Медленно, как пожилые люди садятся на скамейку в поликлинике.
— Ты Инне звонила?
— Звонила. Хорошая женщина. Про шахматы рассказала. И про наволочки.
Он долго молчал. Потом поднял голову, и Лариса увидела, что он не раскаивается. Нет. Он обижен. Глубоко, по-настоящему, как ребёнок, у которого отобрали машинку.
— Ты за моей спиной собирала на меня информацию, — сказал он. — Звонила бывшей жене. Это… это непорядочно, Лариса.
— Наверное, — согласилась Лариса. — Запиши, Ген, что я тебе за это должна. По себестоимости. А съехать тебя прошу до конца недели.
Собирался он три дня. Не потому что вещей было много, а потому что всё описывал.
Ходил по квартире с книгой и карандашом и составлял опись. Лариса сначала злилась, потом перестала. Зоя давно уехала обратно в Кинешму, но звонила каждый вечер «за сводкой», как она это называла.
— Ну, что сегодня?
— Сегодня, Зой, он делил швабру.
— Как это?
— Швабру мы покупали пополам. Он сказал, что оставит мне палку, а насадку заберёт себе. Потому что «насадка — расходник, а палка — основное средство», и по стоимости так выходит ровно.
Зоя секунды три молчала, а потом расхохоталась так, что Лариса отодвинула трубку от уха.
— Лар, ну ты хоть насадку новую купи. Куда ты с одной палкой-то.
— Куплю. Триста девяносто рублей. На себя, одна.
Чайник он, кстати, оставил. Сказал, что «подарок есть подарок, я не такой». Лариса это оценила. Правда, вечером выяснилось, что в итоговую ведомость он внёс чайник как «переданное безвозмездно имущество» с пометкой «учесть при расчёте». При каком расчёте, так никто и не узнал.
Свой миллион шестьдесят одну тысячу Лариса с него, конечно, не требовала. Она с самого начала знала, что не потребует. Та запись в книге была не про деньги. Она была как красная точка на карте: «вы здесь». Чтобы хоть раз увидеть, где стоишь на самом деле.
Линейки Гена снимал со стены целый вечер. Заворачивал каждую в газету и подписывал маркером: «Хемми, 1962, Авито, 900 р.», «Отцовская», «Фабер, 1100 р.». Лариса стояла в дверях и смотрела. На обоях оставались светлые полоски там, где висели планки, как следы от снятых картин.
— Знаешь, сколько я на них потратил? — вдруг спросил Гена, не оборачиваясь.
— Нет.
— Я сам не знаю, — растерянно сказал он. — Я их не записывал. Это ж мелочь.
И вдруг сел на пол, достал из кармана калькулятор и начал считать по газетным подписям. Считал долго, шевеля губами.
— Сорок одна тысяча восемьсот, — сказал он наконец. И посмотрел на Ларису так, будто это она подстроила. — Это ж почти твоя зарплата.
— Моя зарплата, Ген, пятьдесят восемь. Но ты прав, почти.
Он ничего не ответил. Достал книгу, открыл на последней странице и впервые, наверное, лет за тридцать записал туда собственную «мелочь»: «Линейки логарифмические, 43 шт. Личное. 41 800». Посмотрел на запись, хмыкнул и закрыл.
Лариса подумала, что это, может быть, первая в его жизни честная строчка. И что читать её будет уже не она.
В субботу утром за ним приехал Толик на «Ларгусе». Гена вынес сумки, коробки с линейками, оба монитора, свою настольную лампу с зелёным абажуром. Насадку от швабры, аккуратно завёрнутую в пакет. Ключи от квартиры положил на тумбочку в прихожей, ровно, бородками в одну сторону.
Последней он вынес книгу. Под мышкой, как три года назад в кафе.
Лариса стояла в коридоре и ждала, когда закроется дверь. Ни слёз, ни комка в горле. Только усталость, как после длинной дистанции: добежала, ноги ещё бегут, а бежать уже некуда.
Гена остановился на пороге.
— Ларис, подожди. Я кое-что забыл.
Он прошёл в большую комнату. Лариса пошла следом, не понимая. Гена открыл шкаф, где на верхней полке лежало постельное бельё. Комплектов было четыре: два старых, ещё мамины, и два новых, сатиновых, которые они в прошлом году купили в «Хоффе» на распродаже. Пополам, разумеется. В книге было записано.
Гена снял с полки оба новых комплекта, сел на диван, развернул упаковку и стал аккуратно вытаскивать наволочки. Одну, вторую, третью, четвёртую. Сложил стопочкой, разгладил ладонью. Простыни и пододеяльники убрал обратно на полку.
— По количеству предметов, — сказал он, не поднимая глаз. — В каждом комплекте простыня, пододеяльник и две наволочки. Четыре предмета. Два тебе, два мне. Так честно.
— Гена, — тихо сказала Лариса, и голос у неё задрожал, только не от слёз. — Гена, а зачем тебе наволочки без простыней?
Он подумал. Честно подумал, даже очки поправил.
— Не знаю, — сказал он. — Но так положено.
И ушёл, прижимая к груди книгу и четыре сатиновые наволочки цвета «пыльная роза».
Лариса села на диван и смеялась минут десять. Смеялась до икоты, до слёз, так что пришлось идти на кухню пить воду, вскипячённую в подаренном чайнике с синей подсветкой. Потом позвонила в Рыбинск.
— Инна? Это Лариса. Вы не поверите.
— Наволочки? — сразу спросила Инна.
— Наволочки.
На том конце повисла пауза, а потом Инна засмеялась своим низким хрипловатым смехом. И они смеялись вдвоём, две незнакомые женщины в двух разных городах, над одним и тем же мужчиной, который тридцать лет делил мир пополам и ни разу не заметил, что половинки у него выходят разного размера.
Слесарь пришёл в понедельник к шести вечера. Молодой, лет тридцати, с бородой и в чистой куртке, что Ларису отдельно порадовало.
— Личинку меняем или весь замок? — спросил он, осмотрев дверь.
— Весь, — сказала Лариса. — Ключи он, конечно, оставил, он человек честный. Но кто его знает, сколько у него дубликатов. Наверняка в книге записаны.
— Понимаю, — кивнул слесарь, как будто слышал такое каждый день. А может, и правда слышал. — С установкой выйдет шесть двести.
Работал он минут сорок. Лариса тем временем поставила чайник, нарезала хлеб с завода, тот самый, по льготной цене. Нарезала колбасу и положила на ту полку, что была ближе. Скотч с надписями она ещё в субботу вечером отодрала ногтем. На полках остались липкие полоски. Она оттирала их маслом, потом бросила и поставила на верхнюю полку банку Зоиных груздей. Просто потому, что так удобнее.
— Готово, хозяйка, — слесарь протянул ей три новых ключа на кольце. — Проверяйте.
Лариса проверила. Замок закрывался мягко, с плотным сытым щелчком.
— Хотите чаю? С груздями. Сестра из Кинешмы привезла, сама солила.
— Из Кинешмы? Не откажусь, — сказал слесарь и помыл руки, не спрашивая, где полотенце: полотенце висело на виду.
Они пили чай с хлебом и груздями. Слесарь хвалил грузди и рассказывал, что у него бабушка тоже из-под Кинешмы, из Наволок.
— Откуда? — переспросила Лариса.
— Из Наволок. Городок такой на Волге, рядом с Кинешмой. Должны знать.
Лариса засмеялась так, что пришлось отставить чашку.
— Знаю, — сказала она. — Конечно, знаю.
Слесарь посмотрел на неё с некоторым опасением, но вежливо промолчал. Потом достал телефон.
— Квитанцию на кого выписывать? На вас и на супруга?
Лариса думала одну секунду. Даже меньше.
— На меня, — сказала она. — На Сомову Ларису Викторовну. Одну.
— Одним человеком, — кивнул слесарь и что-то натыкал в телефоне. — Шесть двести. Перевод или наличными?
— Переводом.
Она перевела. Шесть двести, целиком, ни с кем не деля. И почему-то это было самое приятное, что она сделала с деньгами за последние три года.
Когда слесарь ушёл, Лариса заперла дверь на новый замок, на два оборота. Послушала тишину. В квартире пахло хлебом и немножко лаком от планок, которых больше не было.
Она зашла в мамину комнату, бывший Генин кабинет. Светлые полосы на обоях. Пустой стол. В ящике стола, в самой глубине, лежал забытый карандаш. «Конструктор», ТМ, исписанный почти до половины.
Лариса покрутила его в пальцах, подумала, потом взяла с полки свой старый латунный компас с треснутым стеклом и положила их рядом на подоконник. Стрелка, как и сорок лет назад, качнулась и встала на север.
— Ну вот, Курочкина, — сказала Лариса вслух. — Теперь по карте.
А в среду позвонила Зоя.
— Лар, я тут подумала. Давай я к тебе на Новый год приеду? С груздями. Посидим вдвоём.
— Приезжай, — сказала Лариса. — Только, Зой, учти: гости у меня теперь не общие. Гости у меня мои.
— А посуду кто мыть будет?
— Посудомойку куплю. На себя, одна.
— Ну ты даёшь, — восхитилась Зоя. — А наволочки-то у тебя хоть остались?
Лариса открыла шкаф. На полке лежали два маминых комплекта, старых, застиранных, и два новых, сатиновых, без наволочек.
— Мамины остались, — сказала она. — Целые. Мама, Зой, наволочки никогда никому не отдавала.
Заняла место сестры (2)