— Мам, ты чего встала? — Гришка высунулся из своей комнаты, заспанный, в мятой футболке.
— На работу пора, сынок. Ты в школу не опоздаешь?
— Не опоздаю. У меня только со второго урока.
— Тогда поешь нормально, слышишь? Не хватай печенье и не беги. Каша в холодильнике, разогреешь.
— Угу.
Лариса оделась, заглянула на кухню. Гришка сидел с телефоном, игнорируя холодильник.
— Гриш, ты чего? Иди разогревай.
— Сейчас, мам.
— Не сейчас, а сразу. Я ухожу через пять минут, хочу видеть, что ты поел.
Сын неохотно встал, открыл холодильник, достал контейнер с кашей.
— Борис куда ушёл так рано? — спросил он, ставя тарелку в микроволновку.
— Не знаю. Не сказал.
— Опять по своим делам?
— Гриша, не начинай, пожалуйста.
— Я ничего не начинаю. Просто странно, что он никогда не говорит, куда идёт.
— Взрослому человеку не обязательно отчитываться.
— Тебе обязательно, — буркнул сын.
Лариса промолчала. Спорить с подростком по утрам было выше её сил. Она налила себе чай в термос, сунула в сумку бутерброды. Гришка сел за стол, молча ел кашу. Она поцеловала его в макушку.
— Пока, сынок. Увидимся вечером.
— Давай, мам.
В магазине Светка уже открывала двери, когда Лариса подошла.
— Привет, Ларис. Чего такая помятая?
— Простываю, наверное. Горло дерёт.
— Да ты полечись! Чего на работу-то приперлась?
— А кто вместо меня встанет? Ты одна не вытянешь.
— Вытяну как-нибудь. Иди домой, серьёзно.
— Не, нормально. Сейчас таблетку выпью, полегчает.
Они прошли внутрь, включили свет. Лариса сняла куртку, надела фартук. Светка принесла коробки из подсобки.
— Слушай, а Борис твой чем сейчас занимается? — спросила она, разрезая скотч ножом.
— По-разному. То одно пробует, то другое.
— Ага. А конкретнее?
— Да какая разница, Свет? Пытается что-то найти своё.
— Три года пытается?
— Три.
— Ларис, ну ты сама понимаешь, да?
— Что я понимаю?
— Что он тебя использует, вот что.
Лариса поморщилась, взяла упаковку сыра из коробки.
— Не лезь, Светка, ладно? Мы с ним разберёмся.
— Да я не лезу! Просто жалко тебя. Ты вкалываешь, а он сидит дома.
— Он не сидит дома. Он ищет работу.
— Три года ищет? Серьёзно?
Лариса не ответила. Светка вздохнула, отошла к своему прилавку. К обеду покупателей стало больше. Лариса взвешивала, резала, упаковывала, отвечала на вопросы. Ноги гудели, горло горело. Села на минутку в подсобке, достала телефон. Сообщение от Бориса: «Лар, у меня тут дело намечается. Кинь три тыщи срочно. Верну обязательно.»
Она смотрела на экран, чувствуя, как внутри всё сжимается. Шум магазина вокруг неё стал далёким, приглушённым, словно кто-то накрыл её стеклянным колпаком.
Лариса набрала ответ: «У меня нет сейчас. Давай в пятницу?» — и отправила, даже не успев убрать телефон в карман.
Ответ прилетел мгновенно, словно Борис только и ждал. «Да ты что?! Мне срочно надо! Лариса, я же говорю — дело горит! Ты всегда так? Я тут стараюсь, пытаюсь выбиться, а ты не поддерживаешь!»
Лариса сжала телефон в руке так сильно, что побелели костяжки пальцев. Поддерживаешь. Три года она поддерживала его. Отдавала последние заначки, занимала у коллег, экономила на себе — носила одни и те же джинсы до дыр, отказывалась от парикмахерской, варила супы из куриных спинок. Борис пробовал торговать на маркетплейсах — прогорел за два месяца. Потом хотел открыть мастерскую по заточке инструмента — не срослось, клиентов не нашлось. Потом что-то ещё, потом ещё, каждый раз новая идея, каждый раз те же обещания. Лариса работала, кормила, одевала, платила за квартиру.
Рука сама потянулась к приложению банка — три года она умела только уступать. Она перевела ему две тысячи. Из тех денег, которые по рублю, по сотне собирала наличными Грише на день рождения. Сын поймёт, решила она, утешая себя этой ложью.
Вечером Лариса вернулась домой уставшая, с гудящими ногами и тяжестью в затылке. Борис сидел на кухне с Витьком. Они пили пиво, на столе валялись смятые пачки чипсов, огрызки колбасы, пепельница с окурками. Запах табака и перегара ударил Ларисе в лицо. Она повесила куртку, стянула кроссовки, прошла мимо них, кивнув.
Витёк махнул ей рукой, широко улыбаясь. Борис посмотрел как-то странно — оценивающе, с лёгким раздражением в прищуренных глазах.
Лариса переоделась в комнате, натянула домашние штаны и застиранную футболку, вернулась на кухню. Борис откинулся на спинку стула, покачивая бутылкой.
— Ты чего такая кислая? — спросил он, глядя на неё сквозь неё.
— Устала просто.
— Угу. Слушай, ты деньги перевела?
— Перевела. Две тысячи.
Борис поморщился, будто проглотил что-то кислое.
— А три почему не три?
— Потому что три у меня нет, Боря.
Витёк хмыкнул, отпил из бутылки. Борис покачал головой разочарованно, словно она подвела его в чём-то важном.
— Вечно у тебя нет. Ладно, проехали.
Лариса молча налила себе воды из-под крана, выпила залпом. Вода была тёплая, с привкусом ржавчины. Гриша высунулся из комнаты, тощий, в мятой футболке.
— Мам, а поесть чего-нибудь есть?
Лариса достала из холодильника вчерашние макароны, разогрела на сковородке, добавила сосиску. Гриша забрал тарелку, скользнул обратно в комнату. Борис с Витьком продолжали говорить о чём-то своём — про какие-то связи, контакты, возможности. Лариса слушала вполуха, вытирая стол, собирая крошки в ладонь.
Витёк рассказывал про дело, которое можно замутить, если бы был капитал. Борис поддакивал, кивал, повторял: вот и я о чём, вот именно. Лариса выбросила крошки в мусорное ведро, ополоснула руки, вышла из кухни.
Через неделю позвонила тётя Рита, сестра отца. Лариса сидела на работе, разбирала накладные, когда телефон завибрировал.
— Лариса, доченька, у меня для тебя новость. Тяжёлая. Папа твой умер. Сердце. Вчера вечером не стало.
Лариса застыла с телефоном у уха. Шум магазина вокруг неё стал далёким, приглушённым, словно кто-то накрыл её стеклянным колпаком. Отец. Леонид Петрович. Они не виделись года три, может, больше. Отношения были сложные, запутанные, болезненные — он ушёл из семьи, когда Ларисе было двадцать, завёл другую семью, почти не общался, звонил раз в год на Новый год. Она обижалась, он оправдывался, потом они перестали и это. Всё равно — отец.
Лариса приехала на похороны. Проводила отца, постояла у могилы, плакала тихо, прикрывая лицо ладонью. Тётя Рита обняла её, сунула в руки связку ключей на потёртом брелоке.
Рита рассказала про дачу в Ольховке, про завещание. Отец оставил Ларисе домик. Маленький, деревянный, с верандой. Лариса помнила его — помнила, как в детстве ездила туда с родителями, купалась в речке, собирала землянику по опушкам. Давно это было, в другой жизни.
Когда Лариса вернулась домой, Борис уже всё знал. Он встретил её в коридоре, прислонившись к стене, скрестив руки на груди.
— Ну что, наследница? Дачу тебе отвалили, говорят?
— Да. Дачу.
— И чо теперь с ней делать будешь?
— Не знаю. Пока не думала.
Борис подошёл ближе, положил руки ей на плечи, заглянул в глаза. Лариса почувствовала запах пива, увидела красноватые прожилки в его глазах.
— Лар, слушай. Давай продадим её. Ну правда. Тебе эта дача не нужна. Ты туда сто лет не ездила. А деньги — дело другое. Можно вложить, подняться наконец. Я знаю, куда вложить.
Лариса отстранилась, сняла куртку, повесила на крючок. Усталость навалилась на неё такая, что захотелось лечь прямо здесь, на полу, свернуться и не двигаться.
— Боря, не сейчас. Я устала. Давай потом обсудим.
— Да чего обсуждать-то? Всё ясно же. Дача в деревне — прошлый век. Продашь, получишь тысяч пятьсот-шестьсот, может, больше. Нормальные деньги. Мы с тобой на них столько всего сделаем!
Лариса молчала, смотрела в сторону. Борис перебирал пальцами по столешнице, ждал ответа. Кухня пахла остывшим чаем и сигаретным дымом, въевшимся в занавески за годы.
— Боря, я сказала — потом.
Он поджал губы, развёл руками. Пауза повисла тяжёлая, вязкая.
— Ладно, потом так потом.
«Потом» не наступало никогда. Борис возвращался к теме каждый день: за завтраком, за ужином, перед сном. Иногда мягко, иногда настойчиво, порой с раздражением, которое он уже не старался скрывать. Слова падали на Ларису каплями, медленно точили камень.
— Лариса, ну ты чего тянешь? Я уже всё узнал, там риелторы есть, быстро продадут.
Она ощущала, как сжимается что-то внутри, под рёбрами.
— Борис, я не хочу продавать дачу. Это память об отце.
— Память? — фыркнул он. Усмехнулся коротко, зло. — Какая память? Он тебя бросил, когда ты молодая была. Ты ему не нужна была. Теперь дачу оставил — и что, ты должна за это цепляться?
— Он всё-таки отец.
— Отец, который забил на тебя. Лариса, ты чего, не понимаешь? Это же шанс! Шанс для нас!
Голос его набирал силу, становился громче. Лариса чувствовала, как напряжение наполняет кухню, как воздух густеет.
— Для нас или для тебя?
Борис замолчал. Смотрел на неё долгим взглядом, в котором было всё: обида, гнев, непонимание.
— Ты это серьёзно сейчас? — голос стал тише, жёстче, словно лезвие. — То есть я для тебя кто? Чужой человек?
— Я не это имела в виду.
— Нет, имела. Ты считаешь, что я тебя использую. Так ведь?
Лариса устало опустилась на стул. Голова раскалывалась. Виски пульсировали тупой болью, которая накатывала волнами.
— Боря, я просто не хочу сейчас ничего решать. Дай мне время.
Он развернулся, вышел из кухни. Хлопнула дверь в комнату — резко, с силой. Лариса осталась одна. Часы на стене тикали мерно, равнодушно. Гриша выглянул из комнаты, посмотрел на мать вопросительно.
— Мам, а он чего так психует?
— Не обращай внимания.
— Он же снова деньги хочет?
— Гриш, не лезь не в своё дело.
Сын обиженно поморщился, скрылся обратно. Лариса сидела на кухне, смотрела в окно. За стеклом темнело, горели фонари — жёлтые, размытые в мелком дожде. В голове крутилась одна мысль: почему она должна продавать то, что дорого? Почему Борис решил за неё? Дача пахла детством, отцовскими руками, которые чинили крыльцо, запахом скошенной травы. Этого не объяснить. Этого не продать.
На следующий день к Борису снова пришёл Витёк. Они сидели на кухне, курили. Лариса слышала обрывки разговора — глухие мужские голоса, смех, покашливание.
— Вот я тебе говорю, — бубнил Витёк, — бабы они такие. Им главное — поныть, пожаловаться. Реальных дел не понимают.
— Угу, — согласился Борис. — Я ей объясняю по-человечески, не доходит.
— Слушай, а ты попробуй жёстче. Серьёзно. Скажи, мол, или ты со мной, или сама по себе. Пусть выбирает.
— Да я уже говорил. Она упёртая.
— Ну дак настаивай. Ты ж мужик вроде. Или что?
Борис хмыкнул. Лариса сжала кулаки. Мужик. Настаивай. Как будто у неё нет права голоса, как будто она вещь, которой можно распоряжаться.
Вечером Борис подошёл к ней. Лариса мыла посуду, руки скользили в мыльной воде. Он встал рядом, прислонился к столешнице.
— Лар, давай начистоту. Я понимаю, тебе жалко дачу. Посмотри правде в глаза: она тебе не нужна. Ты туда не поедешь. Гришка не поедет. Зачем тебе гнилой сарай в деревне? Продай, получи деньги, мы с тобой нормально заживём. Я найду наконец дело, поднимусь. Тебе не придётся вкалывать в этом магазине за копейки.
Вода шумела из крана, посуда звенела тихо. Лариса не поворачивалась, смотрела на тарелки.
— А если я хочу оставить дачу? Для себя? Для Гришки?
— Для Гришки? — усмехнулся Борис. — Лариса, ты серьёзно думаешь, что пацан поедет в деревню грядки полоть? Он в телефоне сидит сутками. Ему это не надо.
— Может, не надо. Это моё решение.
— Твоё решение, — покачал он головой медленно, будто раздумывал над чем-то. — Знаешь, Лариса, я три года с тобой. Терпел твою заморочку с магазином, терпел, что денег вечно нет, терпел нытьё про усталость. Я думал, мы пара. Думал, мы вместе. Ты даже дачу не можешь продать, чтобы помочь мне. О чём это говорит?
— О том, что я имею право распоряжаться имуществом.
— Своим, — повторил он язвительно, растягивая слово. — Понятно. Значит, я тут никто. Временный жилец.
— Боря, ты передёргиваешь.
Тарелка выскользнула из рук Ларисы, упала в раковину с глухим стуком. Осколки не разлетелись, держались целыми, только трещина пошла по краю — тонкая, почти незаметная.
— Нет, это ты передёргиваешь!
Голос Бориса взлетел, ударился о стены кухни и повис в воздухе колючим эхом.
— Я тебе прямо говорю: продавай дачу. Это единственный нормальный вариант. Иначе ты так и будешь всю жизнь торчать за прилавком, а я — искать работу, которая меня устроит.
Лариса обернулась к нему. Руки в мыльной пене, пальцы скользкие, холодные. Между ними пахло чем-то кислым — несвежими тряпками, недомытой посудой, недосказанностью.
— Почему ты не ищешь любую работу? Хоть какую-то?
— Потому что я не хочу гробить себя ради копеек! Я хочу заниматься тем, что мне нравится!
— Для этого нужны мои деньги?
— Не твои, наши!
Борис стукнул кулаком по столу. Чашки звякнули, одна качнулась на краю и замерла. Лариса проследила за этим качанием — медленным, гипнотическим. Казалось, сейчас чашка упадёт, разобьётся, и это станет точкой, после которой всё изменится.
— Лариса, ты меня достала своей жадностью!
Она молчала. Жадность. Значит, она жадная. Она, которая три года содержала его, давала деньги на все проекты, экономила на себе, чтобы ему хватало. Жадная.
— Я не жадная. Просто не хочу продавать то, что мне дорого.
Голос вышел тихим, почти бесцветным. Лариса сама не узнала себя в этих словах.
— Дорого.
Борис скривился, будто попробовал что-то протухшее.
— Хорошо. Живи со своей драгоценной дачей. Только не ной потом, что одна осталась.
Он ушёл, хлопнув дверью. Дверь ударилась о косяк, затряслась, снова распахнулась на несколько сантиметров. Лариса вытерла руки, прислонилась лбом к холодильнику. Металл холодил кожу, остужал виски, в которых стучало. Слёзы подступали к горлу, наливались тяжестью где-то под рёбрами. Она сдержалась. Не реветь. Не сейчас.
Гришка вышел на кухню, обнял мать за плечи. Ладони у сына тёплые, крепкие. Когда он успел вырасти? Вчера ещё был маленьким, а сегодня почти взрослый.
— Мам, не слушай его. Он дурак.
— Тише. Он услышит.
— Пусть слышит. Мам, он тебя использует. Ты же видишь.
— Гриш, не надо.
— Надо. Мама, он три года на твоей шее сидит. У меня друзья спрашивают — чем Борис твой занимается? Я не знаю, что ответить. Он же ничем не занимается.
— Он ищет работу.
— Три года ищет? Да ладно.
Гришка отпустил мать, прислонился к стене. Смотрел на неё с такой взрослой жалостью, что Ларисе стало неловко.
— Он просто не хочет работать. Ему удобно, что ты его кормишь.
Лариса погладила сына по голове. Волосы жёсткие, непослушные. Он вырос. Видит больше, чем она сама. Видит то, от чего она три года отворачивалась.
Через два дня Лариса поехала в Ольховку — посмотреть на дачу. Ехала на автобусе, потом прошла пешком от остановки. Дорога грунтовая, вдоль неё росли берёзы. Пахло травой, землёй, свободой. Лариса шла медленно, вспоминала детство. Как отец учил сажать помидоры. Как мать варила варенье из чёрной смородины. Как они втроём сидели на веранде, пили чай, слушали кузнечиков.
Домик стоял на краю деревни, небольшой, крепкий. Крыша целая, окна чистые — отец правда всё прибрал. Лариса открыла дверь, вошла внутрь. Пахло деревом, пылью, чем-то давним и незабываемым. В комнате стояли старый диван, стол, стулья. На стенах висели фотографии — она маленькая, родители молодые, счастливые. Лариса провела пальцем по рамке, смахнула пыль. Пыль осела на подушечку пальца серым налётом.
Она вышла на веранду, села на лавку. Тишина. Только ветер шумел в листве, где-то вдалеке лаяла собака, стрекотали кузнечики. Спокойно. Лариса впервые за долгое время почувствовала покой. Здесь не было Бориса с требованиями, не было магазина с его вечным запахом несвежего хлеба, не было бесконечной беготни. Только она, этот домик, ветер в берёзах.
Продавать его? Нет. Ни за что.
Когда она вернулась домой, Борис встретил её с каменным лицом. Челюсти сжаты, глаза узкие, холодные.
— Ну что, съездила?
— Съездила.
— Чего?
— Ничего. Дачу оставлю себе.
Он резко выдохнул, отвернулся. Плечи напряглись, спина стала жёсткой, непроницаемой.
— Ты офигела, Лариса. Совсем. Я последний раз спрашиваю: ты продашь эту дачу или нет?
— Нет.
— Тогда мы закончили.
Он бросил эти слова и пошёл в комнату. Лариса стояла в прихожей, не зная, что делать. Закончили? Это что, ультиматум? Она пошла следом, толкнула дверь.
— Боря, что значит «закончили»?
— То и значит. Я не намерен жить с женщиной, которая плюёт на мои интересы.
— Я не плюю! Просто не хочу продавать дачу!
— Мне она нужна! Точнее, деньги с неё нужны! Лариса, ты тупая или прикидываешься? Мне надо вложиться в дело! Серьёзное дело! А ты мне отказываешь!
— Это моя дача, моё наследство!
— Ну и что? Я тебе кто? Посторонний? Я три года с тобой живу!
— Ты три года на мои деньги живёшь!
Вырвалось. Лариса сама испугалась этих слов, захотела взять их обратно, запихнуть внутрь. Поздно.
Борис замер, посмотрел на неё с ненавистью. Взгляд тяжёлый, колючий, будто он впервые увидел её по-настоящему.
— Вот оно. Вот оно, значит, как. Ты меня за нахлебника держишь.
— Я не это хотела сказать.
Лариса повторила то, что уже говорила раньше. Слова не помогли.
— Ладно, живи как хочешь, — бросил он. — Со своей дачей. И магазином. И тремя тысячами на карте. Одна.
Борис схватил куртку и вышел, оставив за собой гулкую пустоту. Лариса застыла посреди комнаты, слушая, как стихают шаги на лестнице. Из своей комнаты выглянул Гриша, лицо бледное, глаза широко открыты.
— Он уйдёт насовсем?
Лариса не знала, что ответить. Сын смотрел на неё, ждал уверенности, которой у неё не было.
— Не знаю, сынок.
Борис вернулся поздним вечером, когда стрелки часов показывали начало второго. Лариса не спала: лежала в темноте, глядя в потолок, где расплывались тени от уличных фонарей. Он вошёл тяжело, лёг рядом, принёс с собой запах табака и перегара. Комната наполнилась этим запахом, густым и липким.
— Ты спишь? — прошептал он.
— Нет.
Тишина повисла между ними, тягучая и неловкая. Борис повернулся на бок, вздохнул.
— Прости, сорвался. Не хотел кричать.
Лариса коротко отозвалась, не находя других слов. Борис продолжил, голос стал убедительнее, настойчивее.
— Мне правда нужны деньги. Есть идея, классная. Вложу шестьсот тысяч, подниму втрое за полгода. Понимаешь, какая перспектива?
Лариса молчала, чувствуя, как его рука легла ей на плечо. Он придвинулся ближе, обнял её крепко, по-хозяйски.
— Не дуйся же. Мы пара, должны решать вместе. Продай дачу, я вложусь, заработаем, заживём нормально наконец. Ты устала пахать, я вижу.
— Не хочу продавать.
Голос её прозвучал тихо, почти беззвучно, затерялся в темноте. Борис замер, потом резко сел, включил лампу. Свет ударил по глазам, Лариса зажмурилась.
— Почему?! — он смотрел на неё сверху вниз, лицо исказилось непониманием. — Объясни мне, нормальному человеку, зачем тебе гнилая развалюха в глухомани?!
— Она не гнилая, там память об отце.
— Да наплевать на твоего отца! — крик разорвал ночную тишину, полетел в соседние комнаты. — Он тебя бросил! Забыл, как звали! А ты цепляешься за доски!
Лариса встала с кровати, стала натягивать домашние штаны и футболку. Руки дрожали, пальцы не слушались.
— Куда ты собралась?
— На кухню, не хочу разговаривать.
Она вышла, прикрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, прежде чем дойти до кухни. Села за стол, уткнулась лицом в ладони. Жадная. Тупая. Слова били по голове, как молотки, вколачивали сомнения. Неужели она и правда ошибается? Неужели держится за прошлое, упуская будущее?
Утром Борис ушёл рано, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла. Лариса собралась на работу машинально: умылась холодной водой, выпила остывший чай, натянула форменную кофту. В магазине покупателей было мало, день тянулся вяло и тускло. Она стояла за прилавком, перекладывала товар, думала о вчерашнем. Коллега Валя подошла после обеда, посмотрела внимательно.
— Чего такая хмурая?
— Да так, проблемы.
— С Борькой снова?
Лариса кивнула, не поднимая глаз. Валя вздохнула, покачала головой.
— Слушай, ну зачем ты с ним живёшь вообще? Он же на тебе сидит, детка.
— Не сидит, ищет работу.
— Три года ищет? — Валя усмехнулась горько. — Лариса, очнись уже. Он использует тебя.
Слово это Лариса слышала не в первый раз. Использует. Оно резало слух, вызывало протест, заставляло защищаться.
— Не лезь, Валь. Разберусь как-нибудь.
Вечером дома было тихо, почти мертво. Борис сидел на кухне, уткнувшись в ноутбук, стучал по клавишам сосредоточенно. Гришу Лариса не обнаружила ни в комнате, ни в ванной.
— Где сын?
— К другу ушёл, ночевать там останется.
— Мне не позвонил даже.
— И что с того? Пацан большой уже.
Лариса прошла в комнату, переоделась, повесила форму на плечики. Когда вернулась, Борис закрыл ноутбук, посмотрел на неё спокойно, даже приветливо.
— Садись, поговорим нормально.
Она села напротив, сложила руки на коленях. Борис заговорил тихо, почти ласково, слова ложились ровно и убедительно.
— Я понимаю, тебе тяжело. Устала, нервы на пределе. Давай думать головой, без эмоций. Дача — мёртвый груз, тянет деньги на обслуживание, ремонт, налоги. А толку никакого. Продашь, получишь капитал, вложим, заживём по-другому. Обещаю, подниму нас. Ты больше не будешь торчать в этом магазине. Откроешь что-то своё или вообще дома сидеть станешь. Я обеспечу всё.
Лариса слушала и чувствовала, как внутри растёт тревога. Слова правильные, интонация мягкая, логика вроде бы есть. Всё звучит разумно. Почему же внутри всё сжимается, протестует, отказывается верить?
— Боря, я не хочу продавать дачу.
Лицо его изменилось мгновенно. Мягкость исчезла, брови сошлись к переносице, кулаки сжались на столе.
— Я с тобой по-хорошему говорю. Последний раз. Продавай дачу, иначе мы расстаёмся.
— Это ультиматум, что ли?
— Да, ультиматум. Выбирай: я или дача.
Лариса смотрела на него и вдруг увидела ясно, как будто пелена спала с глаз. Он не отстанет никогда. Будет давить, орать, манипулировать, пока не получит то, что хочет. И если она сдастся сейчас, завтра найдётся новая причина выкачать деньги, силы, саму жизнь. Он будет брать и брать, пока не останется ничего.
— Я выбираю дачу, — произнесла она тихо, твёрдо.
Борис побледнел, встал резко, стул скрипнул по полу.
— Ты чего несёшь вообще?
— Выбираю дачу. И хочу, чтобы ты съехал отсюда.
— Офигела совсем, да?
— Нет. Я просто поняла: ты меня не любишь. Тебе нужны мои деньги.
— Да пошла ты! — заорал Борис. — Думаешь, ты мне нужна? Да я из жалости с тобой жил! Старая, страшная, нищая! Кому ты нужна?!
Лариса молчала. Слова били, резали, но она терпела. Борис схватил телефон, начал набирать номер. Пальцы дрожали от злости.
— Всё, Лариса. Я ухожу. И знаешь, к кому? К Ольге. Она меня ждёт. Давно ждёт. У неё квартира, у неё деньги, у неё мозги есть. Не то что у тебя.
Лариса замерла.
— К Ольге? Какой Ольге?
— К той, с которой я уже год встречаюсь. Ага. Охренела? Думала, я тебе верен? Да я с ней ещё два года назад связался. Она мне помогает. Деньгами, делом. Настоящая женщина, а не вечно ноющая торговка.
Лариса почувствовала, как внутри всё обрывается. Год. Два года. Значит, всё это время он врал, жил на два дома, использовал деньги, а сам встречался с другой.
— А деньги, которые я тебе давала?
Борис усмехнулся.
— На Ольку тратил, конечно. Думаешь, на какие курсы? На какой инструмент? Да я ей квартиру обставлял, ремонт делал, отдыхать возил. На твои кровные, дорогая. Спасибо тебе большое.
Лариса сидела, не в силах пошевелиться. Гришка. Три года. Все деньги, все заначки, все переработки — всё ушло любовнице Бориса. Той самой Ольге, которую она даже ни разу не видела.
— Убирайся, — прошептала она.
— Что?
— Убирайся отсюда. Сейчас же.
— Да пожалуйста! — Борис схватил куртку, сунул ноутбук в сумку, застегнул молнию резко, со злостью. — Живи одна со своей дачей! Подохнешь в нищете, никому не нужная!
Он вышел, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла. Лариса осталась сидеть на кухне. Тихо. Пусто. Она медленно встала, подошла к окну, посмотрела вниз. Борис вышел из подъезда, сел в такси. Машина уехала. Навсегда.
Лариса вернулась на кухню, села, уронила голову на руки. Не плакала. Просто сидела, переваривая случившееся. Год. Два. Он использовал. Она отдавала последнее, а он тратил на другую.
Когда Гришка вернулся утром, он сразу спросил:
— Мам, а где Борька?
— Ушёл.
— Насовсем?
— Да.
Сын обнял мать, крепко, по-взрослому.
— Мам, это к лучшему. Честно. Он козёл.
Лариса кивнула. К лучшему. Может быть. Время покажет.
Через полгода жизнь начала налаживаться. Лариса подала документы на наследство, съездила на дачу, прибралась там. Гришка поехал с ней, помог вынести хлам, покрасить веранду. Они вместе сидели на ступеньках, пили чай, смотрели на лес.
— Мам, а мы сюда летом приедем?
— Приедем. Обязательно.
— Класс. А можно я друзей позову?
— Можно.
Лариса смотрела на сына. Она сделала правильный выбор. Дача — это не просто дом. Это память, это корни, это место, куда можно вернуться. Борис хотел отнять это, но она не дала.
Иногда Лариса вспоминала его слова, его крики, обвинения. Понимала: он никогда не видел в ней человека. Только источник денег. А когда источник иссяк — или отказался давать больше — он ушёл. Просто ушёл, даже не оглянулся.
Валя на работе спросила:
— Ну что, легче стало?
— Легче, — ответила Лариса. — Намного легче.
Это была правда. Без Бориса стало тише, спокойнее, честнее. Она снова могла копить деньги не на чужие проекты, а на себя. Она снова могла дышать свободно, не думая, куда ушла очередная тысяча, не выслушивая упрёки, не оправдываясь.
Дача в Ольховке стояла, ждала лета. Лариса знала: она туда обязательно поедет. С сыном. На свою землю.
Простой расчет