Мать положила на стол два листа, скреплённые зелёной скрепкой, и разгладила их ладонью, как скатерть перед гостями.
— Вот. Костя распечатал, как оно будет выглядеть. У нотариуса потом сами всё составят, он вас уже записал. На четверг, на четвёртое. Тебе только прийти и подписать.
Елена прочитала верхнюю строчку. «Даритель — Ракитина Елена Ивановна. Одаряемый — Шаронов Константин Иванович. Предмет — 1/2 доли в праве общей собственности на жилой дом и земельный участок».
— Мам. Это мой дом.
— Наш дом, Лена. Папин. Шароновский.
— Папа умер, ты всё отдала нам с Костей. Поровну. Сама к нотариусу ходила, сама говорила: мне бы тут дожить, а бумажки ваши.
— Говорила. — Валентина Егоровна села напротив и вытерла руки о полотенце с вышитыми петухами. Ей было семьдесят два, сорок лет она вела в школе географию и до сих пор держала спину, как у доски с картой области. — Я тогда думала, вы оба тут жить будете. А ты замуж вышла. У тебя муж, квартира в городе, фамилия другая. Ты Ракитина. А Костя Шаронов. Он фамилию продолжит. Дом должен остаться Шароновым.
— Косте сорок один, мам. Фамилию продолжают, когда женятся.
— Ну женится. Мужчине не поздно.
— У Кости двушка от бабушки. А у меня, кроме этой половины, своего ничего нет. Квартира в ипотеке, на двоих с Артёмом, ещё девять лет платить.
— Ну вот. Есть квартира.
— Наполовину банковская.
Мать вздохнула тем вздохом, которым когда-то встречала в дневнике тройку по контурным картам.
— Лена. Тебя муж обеспечит. А Костя один. Кто его обеспечит, если не дом? А меня в старости кормить ты будешь, ты же дочь. Ты же у меня умница.
— Костя тут хоть раз ночевал за зиму?
— Он на Пасху приезжал. Все комнаты нафотографировал, говорит, для страховки надо. Хозяйственный стал.
Елена посмотрела на полотенце с петухами, на котёл в углу кухни, на листы со скрепкой и ничего не сказала.
Дом стоял в Засечном, в двадцати минутах от Пензы, если не стоять на выезде у кольца. Бревенчатый, обшитый сайдингом, с верандой, баней и пятнадцатью сотками огорода. Отец строил его сам, по выходным, лет тридцать назад, и второй этаж закончил за год до того, как его не стало.
Наследство мать оформила быстро и по-своему. От своей части по закону отказалась в пользу детей, а свою супружескую половину подарила им же, поровну. Нотариус дважды переспросила, понимает ли Валентина Егоровна, что сама остаётся без доли. Та ответила: «Я географ, я понимаю, где живу».
Так у Елены с братом стало по половине. Мать жила в доме, как жила, с курами и кошкой Мусей. Елена приезжала по субботам, возила продукты и мать в город по делам, летом жила тут с детьми по месяцу. Костя заезжал на Пасху и на мамин день рождения в марте.
За шесть лет Елена вложила в дом то, что могла. Новый котёл, когда старый встал в январе, — восемьдесят тысяч. Насос в скважину. Забор со стороны дороги, который снёс задом соседский молоковоз. Артём две недели отпуска перекрывал на бане крышу.
Костя за шесть лет не вложил ничего. Говорил: «Лен, у меня сейчас не так всё хорошо, ты же понимаешь». И Елена понимала.
— Артём, — сказала она вечером. — Мама хочет, чтобы я свою половину подарила Косте.
Артём работал инженером в дорожном управлении и по вечерам дописывал акты приёмки. Он сначала добил строчку про асфальт на трассе до Бессоновки, потом поднял голову.
— Зачем?
— Чтобы дом остался Шароновым. Я теперь Ракитина.
— А. — Артём снял очки. — Значит, это я виноват. Фамилию у тебя увёл.
— Не смешно.
— Не смешно, — согласился он. — Налог хоть не платить, брат всё-таки. Удобно устроились.
Он помолчал, крутя очки за дужку.
— Лен, а давай наоборот.
— Как наоборот?
— Пусть Костя нам свою половину продаст. По рынку. Раз дом надо сохранить в семье. Я смотрел, такие дома в Засечном идут по четыре-четыре двести. Половина — два миллиона с небольшим. На вкладе у нас миллион четыреста, остальное потребительским кредитом, потянем. Оформим на тебя, ты же сособственник. Мама живёт сколько хочет, Костя получает деньги.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. Только честно скажу: купим в браке, значит, эта половина будет общая. И моя тоже.
— Мама скажет, что ты чужой.
— Миша с Аней Шароновы по маме. По бабушке то есть. Чем не продолжение?
В субботу они поехали в Засечное вдвоём, без детей. Мать встретила их на крыльце, увидела Артёма и поджала губы. Зятя она уважала, но держала на расстоянии вытянутой руки. «Хороший человек, Лена, только не наш».
Артём изложил всё за чаем по пунктам, как на планёрке. Рыночная цена. Половина. Деньги Косте сразу. Мама живёт, как жила.
Валентина Егоровна слушала, не перебивая. Потом сказала:
— Нет.
— Почему, мам?
— Потому что Артём чужой. — Она сказала это просто, без злости, как сообщают расписание пригородного автобуса. — Хороший, но чужой. Ты сама посуди. Дом папа строил. Шаронов. А будет чей? Ракитиных? Засечное на карте области есть, а Ракитиных там нету.
— Мам, этот чужой тебе крышу на бане перекрывал.
— И спасибо ему. Но дом должен быть Костин. Костя сын.
Артём допил чай и поставил чашку точно в мокрый круг на клеёнке.
— Валентина Егоровна, а Костя сам-то хочет тут жить? Вы его спрашивали?
— Конечно. Он сказал: мама, я буду каждые выходные приезжать. Дом держать буду. И в субботу шестого меня в город свозит, в «Ленту», куртку на осень присмотреть. Сам предложил.
Елена посмотрела на Артёма. Артём едва заметно пожал плечами.
Вечером дома Елена долго не могла уснуть. «Все комнаты нафотографировал. Для страховки». Она застраховала свою квартиру в прошлом году, и никто у неё фотографий кухни не просил.
В половине двенадцатого она открыла Авито и вбила в поиск «Засечное, дом».
Объявление было четвёртым сверху. «Продаётся дом в с. Засечное. 140 кв. м, баня, скважина, участок 15 соток. Собственник. 5 200 000 р. Торг». Шесть фотографий. Веранда. Баня с новой крышей. Котёл за восемьдесят тысяч. И мамина кухня, с полотенцами на крючках, петух к петуху.
Объявлению было три недели. Контакт: Константин.
Елена сидела с телефоном, пока экран не погас. Потом разбудила Артёма.
Он посмотрел, увеличил фотографию кухни.
— Это мамины полотенца.
— Да.
— Значит, при ней снимал. Пасха, «для страховки».
— А мама где будет жить, когда дом продадут?
Артём не ответил.
В дверях появилась Аня в пижаме, десять лет, сна ни в одном глазу.
— Вы на Авито? А можно котят посмотреть? У бабушки Муська скоро родит, я хочу знать, сколько они стоят.
— Иди спать, коммерсант, — сказал Артём. — Бабушкиных котят пока никто не продаёт.
Артём позвонил по объявлению в среду, со служебного номера, которого Костя не знал. Елена сидела рядом и держала блокнот.
— Добрый день. Я по дому в Засечном. Актуально?
— Актуально, — сказал голос брата, бодрый, деловой. — Смотреть хотите?
— Хотим. Только я выписку из Росреестра заказал, там два собственника. Как так?
— Сейчас два. Сестра мне свою половину дарит, у нотариуса запись на четверг, четвёртое. Дальше всё чисто, на одного. Вы не волнуйтесь.
— А кто в доме живёт? На фото всё обжито.
В трубке помолчали.
— Мать. Пожилая. Но это не проблема. Я её к себе заберу или в пансионат, у нас под Пензой хороший есть. К июлю дом будет пустой. И выписана будет, не переживайте.
Елена писала и не видела, что пишет.
— А посмотреть когда можно?
— В субботу, шестого. К двенадцати подъезжайте. Я мать в город увезу на полдня, чтобы не нервничала. Сами всё походите, спокойно.
— Понял. Перезвоню.
Артём положил трубку. Елена смотрела в блокнот. Там было написано «шестое, двенадцать, Лента».
— В «Ленту», — сказала она. — Куртку на осень.
— Ты маме скажешь?
— Нет. Она не поверит. Решит, что я на Костю наговариваю, потому что дом отдавать не хочу. Ей надо от него самого услышать.
— Как?
— Троица в воскресенье. Костя на Троицу всегда приезжает, мама пельмени лепит. Вот там и спрошу.
В пятницу Миша, которому было шестнадцать и который обычно жил в наушниках, вдруг вышел на кухню.
— Мам. А дядя Костя правда в Засечное переезжает? Вы про дом всё время говорите.
— С чего ты взял?
— Он мне в марте, на бабушкином дне рождения, сказал: «Скоро, Мишаня, возьму нормальную машину. Немецкую. Летом прокачу». Я спросил, на какие. Он сказал: «Бабушкин дом поможет». И чтобы я тебе не говорил, это мужской разговор.
— А ты?
— А я и не говорил. До сегодня. — Миша подумал. — Немецкую. На «Ладе» он до Засечного глохнет два раза.
В субботу Елена сама позвонила брату. Говорила ровно, как у себя в логопедическом кабинете с родителями, которым надо объяснить, что звук «р» к первому классу сам не появится, если дома не заниматься.
— Кость. Мама говорит, ты будешь каждые выходные приезжать. Дом держать.
— Буду, конечно. Лен, ты не переживай. Всё сделаю.
— А Вика будет ездить?
— Вика? — Костя запнулся. — Ну, Вика городская. Посмотрим.
— Кость. Ты мне сейчас ничего сказать не хочешь?
— В смысле?
— В прямом. Я спрашиваю один раз.
— Лен, ты чего. — Брат засмеялся. — Подпиши в четверг, и всё. Маме спокойнее будет.
Елена положила трубку и вычеркнула в блокноте слово «позвонить».
На Троицу в доме было людно. Приехала мамина сестра, тётя Тася, с мужем Геннадием. Пришла соседка Клава, в платке и с охапкой берёзовых веток, которые она каждый год на Троицу ставила матери в сенях. Елена с Артёмом и детьми приехали с утра. Костя появился к обеду, на своей «Ладе», с коробкой конфет и ромашками.
Мать сияла. Сажала сына во главе стола, подкладывала пельмени, сметану ставила ближе к нему. Тётя Тася спросила, когда Костя женится.
— Скоро, тёть Тась. Вот дом оформлю, и сразу.
— Оформишь? — Тётя Тася подняла брови.
— Лена ему свою половину дарит, — сказала мать с гордостью. — В четверг. Чтобы дом Шароновым остался. Правда, Лен?
— Я ещё не решила, мам.
— Да что тут решать. — Костя улыбнулся сестре. — Лен, ну ты чего. Договорились же.
— А ещё Костя меня в субботу в город везёт, — сказала мать Клаве. — В «Ленту». Куртку смотреть. Сам предложил.
— Хороший сын, — сказала Клава. — Мой меня только на кладбище возит, к отцу.
Елена положила вилку.
— Кость, а покупатель к скольки в субботу приедет? Пока вы с мамой в «Ленте»?
— К двенадцати, я ж говорил, — машинально сказал Костя и потянулся за сметаной.
Рука остановилась над банкой.
— Какой покупатель? — спросила мать.
— Мам, она путает. Какой покупатель, Лен, ты о чём вообще?
— Ты мне в среду говорил, — сказал Артём. — Я звонил по объявлению. Ты сказал, что сестра в четверг подарит половину, что мать ты заберёшь к себе или в пансионат под Пензой. И что к июлю дом будет пустой и мать выписана.
Костя перестал жевать.
— Я с тобой не разговаривал.
— Со служебного звонил. Номер показать?
Дядя Гена отодвинул от себя тарелку. Клава смотрела на Костю с открытым ртом. Тётя Тася перекрестилась на икону в углу, хотя за столом не крестилась никогда.
Елена открыла объявление и положила телефон перед матерью.
Валентина Егоровна надела очки. Смотрела долго. Пролистала все шесть фотографий. На кухне остановилась.
— Это мои полотенца, — сказала она. — Костя. Ты зачем мои полотенца сфотографировал?
— Мам, это не то. Я хотел как лучше. Ты же тут одна. Тебе тяжело. Я бы тебя к себе забрал.
— К себе? У тебя в двушке Вика живёт. Ты мне сам говорил.
— Ну, или в пансионат. Там уход, там люди, там лучше, чем тут одной с курами.
— А я думаю, чего это он на Пасху с телефоном по углам лазил, — сказала Клава. — Даже в баню заходил. Я ещё сказала: Кость, в бане моются, чего там снимать.
Валентина Егоровна сняла очки.
— Ты меня из дома, который отец своими руками строил, в пансионат собрался? Чтобы продать? — Голос у неё был тихий, учительский, такой, от которого когда-то затихал весь седьмой «Б». — За пять двести? С торгом?
— Мам, ну чего ты сразу начинаешь.
— И машину немецкую, — сказала Елена. — Мишке летом прокатиться обещал.
Миша на конце стола покраснел и уткнулся в тарелку.
— А Лена с Артёмом, — сказала мать, глядя на сына, — вот за этим столом в прошлую субботу предлагали твою половину выкупить. По-честному, по рынку. Чтобы я жила, сколько хочу. А я сказала, что Артём чужой.
Артём сидел молча и крутил в пальцах вилку. Елена видела, что ему не по себе.
— Мам, — сказала Елена. — Никто ничего не продаёт. Свою половину я не подарю. Ни Косте, ни кому другому. В четверг к нотариусу не пойду. Ты живёшь, как жила. Пока я собственник, тебя отсюда никто не выпишет.
— А моя половина? — Костя поднял голову. — Это моя собственность. Я её продать могу.
— Можешь, — сказала Елена. — Только сначала обязан предложить мне. Через нотариуса, письменно, с ценой. У меня месяц на ответ. Вот тогда мы и купим, по рынку. Как предлагали.
Костя встал из-за стола.
— Я так и знал. Вы с самого начала хотели дом себе. Ракитины.
— Сядь, — сказала мать.
Костя постоял и сел. Тётя Тася подвинула ему пельмени. Он не взял.
К вечеру тётя Тася с Геннадием уехали. Костя вышел к машине «на минутку», завёл «Ладу» и не вернулся. Глохнуть она в этот раз не стала.
Мать раскладывала оставшиеся пельмени по контейнерам. Елена подписывала крышки маркером.
— Тут Костины были, — сказала мать и сама зачеркнула имя. — Себе возьмите. Мишка ест много.
— Мам.
— Ты на Костю зла не держи. Он у меня младший. Я его избаловала.
— Я не держу.
— Держишь. И правильно. — Мать закрыла последний контейнер. — Только ты его при всех. При Клаве. Клава до среды всему Засечному расскажет, а в четверг мне в магазине Зоя будет сочувствовать. Можно было и дома сказать.
— Дома ты бы мне не поверила.
Мать подумала.
— Не поверила бы, — согласилась она.
Она достала из ящика серванта листы с зелёной скрепкой, сложила их вчетверо и подсунула под ножку стола, который качался с весны.
— Вот. Хоть какая-то польза от этой бумаги.
Потом вытерла руки и вышла на крыльцо. Артём сидел на ступеньке с отвёрткой и чинил Аньке дверцу кошачьего домика.
— Артём.
— Да, Валентина Егоровна.
— Ты меня извини за субботу.
— Да ладно, — сказал Артём. — Я привык. Я в этой семье двадцать лет чужой.
Мать посмотрела на него долго. Потом ушла в дом и вернулась с банкой вишнёвого варенья, завёрнутой в полотенце с петухами.
— На. Только не всё сразу. Это прошлогоднее.
Артём взял банку, повертел.
— Это значит, я уже свой?
— Это значит варенье, — сказала Валентина Егоровна. — А полотенце верни. Полотенце не тебе, полотенце банке.
В июле Ракитины жили в Засечном третью неделю. Миша с Артёмом перебирали насос в скважине, Аня таскала по огороду рыжего Муськиного котёнка, которого никто так и не выставил на Авито.
Елена сидела на веранде и по привычке открыла поиск. «Засечное, дом». Объявление было снято. Она проверила второй раз и закрыла приложение.
В кухне зазвонил мамин телефон. Мать долго смотрела на экран, потом ответила.
— Да, Костя. — Она помолчала, слушая. — На Ильин день? Приезжай. Пельмени будут. — Ещё помолчала. — И Вику свою привези. Посмотрю хоть.
Она положила телефон на холодильник и поправила на крючке полотенце с петухами, петухом наружу.
— Что смотришь? — сказала она Елене. — Сын всё-таки. Ты Артёму скажи, чтоб варенье-то не всё доедал. Мне на Ильин день тоже ставить надо.
Артём в огороде крикнул, что уже поздно.
– Ваш сад на вашем участке, а это наша дача — Невестка поставила свекровь на место