Снег в Кирове в тот февраль валил с таким упорством, что дворники на улице Воровского не успевали расчищать дорожки до асфальта.
Ира сидела у окна кафе на Театральной площади, грела ладони о чашку какао и уже двадцать минут слушала подругу.
— Ир, ты только не кипятись, — Лера отодвинула блюдце с остатками эклера. — Я тебе как подруга говорю, не как сплетница базарная. Два года прошло. Два года! Мужику тридцать три, а он у тебя на шее болтается, как медальон на цепочке.
— Он не болтается, Лер. У него работа такая, с перерывами. Свадьбы летом, выпускные в июне, корпоративы в декабре. Сейчас мёртвый сезон. Кто в феврале гуляет?
— Так он и в июле на диване лежал, я прекрасно помню. Ты тогда к матери на дачу за кабачками ездила. Одна, с сумками, потому что Эдик твой сценарий писал. Написал?
Ира промолчала и повела плечом. Сценарий короткометражки Эдик начал ещё позапрошлой осенью: исписал в толстой тетради четыре страницы — и всё. Зато рассказывал о нём увлечённо, размахивая руками и копируя голоса героев, так что у гостей на кухне холодел чай.
— Он творческий человек, — сказала наконец Ира. — Его нельзя мерить, как слесаря. У него то вспышка, то пусто. Я к этому привыкла.
— Привыкла она, — фыркнула Лера. — Ира, ты бухгалтер в управляющей компании, у тебя зарплата известная. Кто на твоей машине ездит? Эдуард Валерьевич, который заправляется с твоей карты.
— Он возит меня на работу.
— Тебя завозит по пути, если проснётся.
Ира отвернулась к окну. По площади шли люди в облепленных снегом капюшонах, а у фонаря рабочие грузили ёлочные конструкции, которые не успели убрать после праздников.
С Эдиком они познакомились три года назад, на свадьбе её коллеги в ресторане на Профсоюзной.
Он вёл программу: громко шутил в микрофон, и даже тёща жениха хохотала до слёз. Потом сел к Ире за столик, назвал её самой тихой женщиной в зале и сказал, что тихих боится больше всех.
Через месяц он уже жил у неё, ещё через год они поженились в ЗАГСе на Карла Маркса, и два года Ира считала себя самой счастливой женщиной в Кирове.
— Лер, давай закроем тему, — попросила она. — Я его люблю. Он меня смешит. Я с ним живая, понимаешь? До него я три года после института ни с кем не ходила дальше кино.
— Понимаю, — вздохнула Лера. — Только смешить и кормить — разные глаголы.
Через неделю Эдик встретил её в коридоре с таким лицом, будто выиграл в лотерею. Пальто он даже не снял; снег таял на плечах и капал на пол. Руки он держал за спиной.
— Угадай! — выкрикнул он. — Три попытки, Ирусь, давай!
— Сломал машину.
— Обижаешь. Ещё.
— Эдик, я с работы, у меня в голове акты сверки. Говори уже.
— Я устроился! — Он выбросил вперёд руку с мятой бумажкой. — Офис, Ирусь! Менеджер по работе с клиентами. Фирма занимается натяжными потолками, Октябрьский проспект, оклад плюс процент. С понедельника. Стол свой, компьютер свой, кружку сказали приносить свою.
Ира села на пуфик и засмеялась, прижав ладони к лицу. Смеялась и вытирала глаза, а Эдик стоял над ней и гудел на весь коридор.
— Всё, забудь прошлую жизнь. Летом едем на море, Сочи или Анапа, на мои. Слышишь? На мои! Я тебя на шезлонг посажу и буду носить тебе эти, как они называются, в кожуре такие…
— Чурчхелу?
— Её. Два кило чурчхелы, и пусть твоя Лера подавится.
— Лера хорошая, — улыбнулась Ира. — Она за меня болеет.
— Она за тебя болеет, а на меня смотрит, как санэпидемстанция на таракана. Ладно, прощу. Слушай, Ирусь, тут такое дело деликатное. В офис в свитере с олешками не пойдёшь, там клиенты, деньги. Мне бы рубашки нормальные, две, и брюки. И туфли, у меня одни, зимние.
— Сколько?
— Тысяч двенадцать уложусь. Ну пятнадцать, если туфли не из кожзама.
Ира перевела ему пятнадцать в тот же вечер. Через неделю Эдик занял три тысячи на бензин, потом четыре — на подарок начальнику ко дню рождения, потом ещё пять, потому что аванс задержали, а надо было сдать на корпоративный кофе. Деньги уходили ровно так же, как до офиса, только теперь у них появились красивые названия, и Ира произносила их вслух — мужу и себе, — как заклинания.
Лера позвонила в начале марта, в обед, когда Ира грела в микроволновке суп.
— Ир, ты сядь.
— Я стою у микроволновки. Говори.
— Я вчера с сестрой в кафе была, на Ленина, рядом с твоей управляющей. И там за дальним столиком сидел Эдик. Не один. С девкой, Ира. Рыжая такая, волосы до плеч, и родинка на щеке, вот тут, под глазом, крупная. Они сидели полтора часа, и он её за руку держал.
Микроволновка пискнула. Ира открыла дверцу и обожгла пальцы о край тарелки.
— Лер, у него теперь коллеги. Они обедают. Что ты хочешь — чтобы он ходил обедать только с мужиками, а женщин обходил стороной?
— За руку, Ира.
— Он всех за руку хватает. Он мою маму за руку хватает и в щёку целует, и мама тает. Это у него манера такая, он же бывший тамада.
— Ты себя слышишь?
— Слышу прекрасно. Лер, я тебя прошу, не надо. У меня муж только вышел на работу, впервые нормально работает. Я не хочу приходить домой и устраивать допрос из-за того, что кто-то где-то за руку взял. Я так с ума сойду.
— Ну смотри, — сказала Лера после долгой паузы. — Я тебе больше ничего не говорю. Но ты глаза-то открой, подруга.
Ира положила телефон на стол экраном вниз и просидела над супом до конца обеда, не притронувшись к ложке. Вечером Эдик принёс эклеры, рассказывал в лицах, как клиентка требовала потолок цвета «мокрый асфальт после дождя», и Ира смеялась до колик, а мысли о рыжей отложила далеко, как платёжку, по которой платить ещё не срок.
В середине марта родители готовились к юбилею — тридцать пять лет вместе. Мать, Зоя Фёдоровна, пекла три дня; отец, Семён Андреевич, двигал мебель в двушке на Красноармейской и ворчал, что гостей больше, чем стульев.
— Ирусь, я с коллегой приду, — заявил Эдик, застёгивая у зеркала новую рубашку. — Можно?
— С кем?
— С Кристиной. Она у нас тоже менеджер, сидим напротив. Пусть твои родители услышат о моей работе от живого человека, а не только от меня. Твой отец второй год смотрит на меня как на бесплатного квартиранта. Пусть узнает со стороны, что я в фирме на хорошем счету.
— Эдик, это юбилей. Там родня, тётя Нина из Слободского, двоюродные.
— Вот и хорошо! Вся родня узнает, что муж у Иры добытчик. Кристина скажет, что меня начальник хвалит, премию обещал. Мне не поверят, а ей поверят: она со стороны.
Ира постояла, глядя на его отражение, и кивнула. В груди шевельнулось что-то холодное, но она придавила это чувство и велела себе радоваться.
В комнате было тесно от гостей. Отец разливал, мать носила из кухни горячее, тётя Нина уже дважды успела спросить, когда внуки. Эдик позвонил в дверь на полчаса позже условленного, и Ира пошла открывать.
Рядом с мужем стояла рыжая девушка в коротком пальто. Волосы до плеч. Под левым глазом, на щеке, крупная тёмная родинка.
— Знакомьтесь! — загремел Эдик, пропуская её вперёд. — Кристина, мой боевой товарищ по потолкам. Кристин, это Ирина, моя жена, краса и совесть семьи.
— Очень приятно, — сказала Кристина и протянула Ире коробку конфет. — Эдуард столько о вас рассказывает, вас весь отдел знает.
— Проходите, — ответила Ира. — Вешалка справа.
Дальше вечер пошёл мимо неё. Ира сидела за столом, передавала салаты, подкладывала отцу холодец, улыбалась на тосты и не чувствовала ни вкуса, ни запаха. С другой стороны стола Эдик и Кристина разыгрывали свой спектакль.
— Зоя Фёдоровна, вы не представляете, какой у вас зять, — сказала Кристина. — У нас в марте план висел, никто вытянуть не мог. Эдуард за две недели четырнадцать договоров закрыл. Начальник на собрании встал и сказал: учитесь у Эдуарда.
— Да ладно, ладно, — отмахивался Эдик, сияя. — Я просто с людьми разговаривать умею. Клиент же чего хочет? Чтобы его послушали.
— Он ещё и меня вытаскивает, — продолжала Кристина. — Я первый месяц вообще плыла, он мне скрипты писал от руки.
— Вот это по-нашему, — одобрил Семён Андреевич. — Я тридцать лет на заводе, у нас так же: сам встал на ноги — подними соседа.
— Семён Андреич, за это и выпьем, — сказал Эдик, поднимая рюмку. — За вас с Зоей Фёдоровной, за тридцать пять лет! Я на вас смотрю и понимаю, куда нам с Ирусей идти. Ирусь, подтверди.
— Подтверждаю, — сказала Ира.
Тётя Нина наклонилась к ней и зашептала, что мужа ей бог послал золотого, что вот бы её Наташке такого. Ира кивала. Руки лежали на коленях, холодные, как с улицы. Она смотрела на родинку под глазом Кристины и мысленно пересчитывала переводы: пятнадцать на рубашки, три на бензин, четыре на подарок начальнику, пять на кофе. Считала и улыбалась. Мать весь день пекла, отец двигал мебель — ломать им праздник она не собиралась.
К одиннадцати гости начали расходиться. В коридоре Эдик подхватил пальто Кристины.
— Ирусь, я Кристину до дома докину, она в Нововятске живёт, там такси сейчас не поймаешь. А ты себе вызови, тут десять минут езды, я потом переведу.
— Переведёшь, — повторила Ира.
— Ты у меня самая умная. — Эдик наклонился и поцеловал её в щёку, громко, при матери. — Не скучай, я к часу буду.
От этого поцелуя Иру замутило. Она постояла, пока за ними не захлопнулась дверь подъезда, потом вернулась в комнату и помогла матери собрать посуду. Выслушала очередной рассказ о том, какой Эдик хороший муж, и уехала домой на такси — за четыреста тридцать рублей, по ночному тарифу.
В квартире Ира сняла платье, умылась и достала из ящика комода запасные ключи от машины — основные Эдик, как всегда, забрал с собой. Положила их в сумку. Потом подошла к двери и повернула ручку внутреннего замка — того самого, который отец врезал ещё до её свадьбы. Снаружи его не открывал никакой ключ.
Эдик не пришёл ни к часу, ни к трём. Телефон молчал. Звонок в дверь затрещал в семь утра.
— Ирусь! — Он стучал ладонью по обивке. — Ир, открой, я ключ в замок сую, не идёт. Замок заело!
— Замок не заело.
— Ты чего, на внутренний закрылась? Открой, холодно в подъезде, я в туфлях.
— Где ты был?
— У матери Кристины машина не заводилась, я помогал… Ир, ну что за допрос через дверь, соседи слушают.
— Пусть слушают, — сказала Ира. — Эдик, я видела родинку. Лера мне две недели назад сказала: рыжая, родинка на щеке, кафе на Ленина. Я ей не поверила.
Я не стала слушать подругу, потому что хотела верить тебе. А ты привёл её к моим родителям на юбилей и заставил меня сидеть и слушать, какой ты добытчик.
За дверью стало тихо.
— Ирусь, ты всё не так поняла, — он перестал стучать и заговорил ласково, как всегда, когда хотел её уговорить. — Открой, я тебе за пять минут всё объясню, и мы будем смеяться. Я же тебя люблю, дурочка.
— Ты меня два года кормил обещаниями, а я тебя кормила с ложки. Ты пришёл ко мне с одним рюкзаком, Эдик. С рюкзаком и уйдёшь.
— Это, между прочим, и моя квартира тоже! Я тут два года живу!
— Квартиру мне подарили родители до брака. Машину тоже. У тебя тут ни метра, ни колеса. Вещи я соберу, Лера вынесет их тебе во двор к двенадцати.
— Ира, ты пожалеешь! — Он снова ударил в дверь. — Ты одна останешься, тебе тридцать! Кому ты нужна со своими актами сверки?
— Себе, — сказала Ира и ушла в комнату.
Их развели через месяц, в ЗАГСе на Карла Маркса — там же, где женили, — без скандала и делёжки. Делить было нечего: квартира и машина принадлежали Ире по дарственным. Детей у них не было. Долгов Эдик на себя не оформлял, потому что деньги всегда брал у жены.
Он пришёл в тех самых туфлях, пошутил с секретарём, пожелал Ире счастья в личной жизни и вышел первым.
В мае, когда на Театральной площади уже стояли кадки с цветами, Ира сидела с Лерой на летней веранде того же кафе.
— Ир, ты только держись за стол, — начала Лера. — Я твоего видела. На Комсомольской, у торгового центра.
— Живой?
— Живее некуда. Выходит из машины — иномарка приличная, не новая, но приличная. И с ним дама. Ирочка, дама необъятная, лет под шестьдесят, в шубе — в мае, в шубе!
А он вокруг неё вьётся: сумочку подхватил, дверцу придержал, ручку поцеловал. Прямо на улице, при всех.
— Ручку, — повторила Ира и усмехнулась. — Узнаю. Он так и моей маме делал, она его за это пирогами кормила.
— Я, честно говоря, постояла и подумала: вот человек профессию нашёл.
— Пусть. Я зла не держу, Лер. Я на себя злилась полгода, что столько терпела. Отпустило.
— Вот и хорошо. Тогда у меня к тебе разговор. Помнишь, я про Дениса рассказывала? Мой Пашка с ним на рыбалку ездит. Он просил твой номер, хочет познакомиться, сам стесняется.
— Сколько ему?
— Тридцать четыре. Разведён, детей нет, живёт на Филейке с бабушкой, за ней ходит.
— Он работает? — спросила Ира.
— Работает. Мастер в сервисе на Производственной, уже бригадир. И машина своя, не совру. Он, правда, не балагур, тосты говорить не умеет.
— Тостов я на всю жизнь наслушалась, — сказала Ира и отодвинула чашку. — Давай номер.
Назвал обузой