Конец марта в Воронеже выдался мокрым и шумным. Под окнами второй день тарахтел трактор, рабочие сгребали в кучи слипшуюся прошлогоднюю листву, а Нина поставила телефон на подоконник и включила громкую связь, чтобы руки остались свободными для морковки.
— Нинка, ты меня слышишь вообще? — Марина говорила так, будто между ними не две тысячи километров, а базарная площадь. — Третий год тебе толкую: собирайтесь и приезжайте. Мансарда у меня пустая стоит, две комнаты и душ свой. Поживёте, пока не осмотритесь.
— Слышу я тебя, Мариш, слышу. — Нина сбросила очистки в пакет. — Только я же не чемодан, меня с места так просто не снимешь. У меня кресло в салоне на Кольцовской, клиентура десять лет наработана. По субботам запись за месяц вперёд, одни свадьбы да выпускные.
— Ой, напугала. Парикмахер с руками у нас без работы не сидит, тут сезон с мая по октябрь, невесты косяками идут. Снимешь кресло, за два месяца своих наберёшь. А Артём твой кто? Автомеханик? Да его с руками оторвут, тут машин больше, чем людей, и половина помятая об эти серпантины.
— Егорке в школу в сентябре, Соня только в садик пошла, еле место выбили. Мне это всё заново поднимать?
— Школа у нас за углом, садик через дорогу, мой Данила там же ходил. Нин, я ведь тоже не в капусте нашлась, я в Воронеже тридцать лет прожила. Приехала сюда после развода с одной сумкой и с ребёнком, в бухгалтерию санатория устроилась и ни дня не пожалела. Ты зимой в чём детей в садик ведёшь?
— В комбинезонах, в трёх свитерах, с санками, — засмеялась Нина. — Соню до калитки на себе тащу.
— Вот и посчитай, сколько сил на эту возню за год уходит. Думай, подруга. Только думай не до пенсии.
— Я подумаю. Честно тебе говорю — подумаю.
Нина и правда задумалась. Три вечера подряд, пока дети спали. Думать было о чём. В феврале умер дядя Гриша, родной брат её матери. Бездетный вдовец, он всю жизнь проработал технологом на заводе синтетического каучука. Копить умел, тратить не любил и держал деньги не в чулке, а в бумагах: акции, облигации, какие-то фонды. По завещанию всё перешло единственной племяннице — два миллиона семьсот с лишним тысяч на брокерском счёте. Нина к этим деньгам не прикасалась и завела себе правило: пусть лежат, пока не станет ясно, подо что их пускать.
Характер у неё был отцовский — вспыхивала от спички. С соседом снизу ругалась из-за велосипеда в тамбуре, в магазине могла устроить продавщице разбор из-за просроченного творога. Гасили её только дети. Стоило Соне обхватить её колено или Егорке сунуть ей под нос пластилиновую собаку, и запал уходил, как вода в песок.
Свекровь Лидия Борисовна жила на Машмете одна в полуторке и в гости не ездила принципиально: далеко, автобус трясёт, лестница крутая. Внукам на дни рождения не дарила ни машинок, ни книжек, ни рубля в конверте. Артём мать оправдывал одним и тем же: трудная жизнь, маленькая пенсия, мужа похоронила. Нина молчала и считала дни между её звонками.
В первую субботу апреля свекровь приехала сама. В прихожей поставила на пол полиэтиленовый пакет, от которого тянуло приторным душком.
— Ну здравствуй, Ниночка. Вот, внукам привезла, детям витамины нужны.
Нина заглянула в пакет. Бананы лежали чёрные, в коричневой жиже, кожура на боках лопнула.
— Лидия Борисовна, они же текут.
— По уценке брала, тридцать рублей кило, — свекровь уже стягивала плащ. — Чем темнее, тем слаще, это каждый дурак знает. Я дама небогатая, у меня пенсия семнадцать тысяч, мне на внуков по магазинам не разгуляться.
— Бабушка, он мягкий какой-то, — Егорка повертел банан в руках. — Как пюре в пакете.
— Не буду чёрный, — объявила Соня и спряталась за материну ногу.
— Избаловала ты их, Нина, вот что я скажу. Мой Артём в их годы радовался, когда ему кусок хлеба с маслом доставался.
Нина отнесла пакет на балкон, вернулась, поставила чайник. Свекровь села на табурет у окна, сложила руки на сумке и перешла к делу.
— Я, собственно, по важному. Артём обмолвился, что дядька твой помер и оставил тебе бумаги. Акции какие-то, облигации, счёт в банке.
— Оставил.
— Так это же провидение, Ниночка! — Лидия Борисовна подняла палец. — Человек всю жизнь бездетным прожил, и вдруг тебе всё падает. Не просто так падает, за этим смысл есть. Делиться надо.
— С кем делиться?
— Со мной, с кем же ещё. Я мать мужа твоего, бабушка детей твоих, я в своей конуре на Машмете двадцать восемь лет сижу, стены крошатся, титан на газу. Мне бы однушку где-нибудь попроще, хоть на окраине. Половину отдай — и живи спокойно. Вы молодые, вы ещё наживёте, вам потом и квартиру получше купить не проблема.
Нина поставила чашку так, что чай выплеснулся на блюдце.
— Половину. Один миллион триста пятьдесят тысяч.
— Ты считать умеешь, молодец.
— Умею. Я ещё помню, что Соне два года исполнилось — вы не позвонили. Егорке шесть было — вы сказали, что у вас давление. За пять лет от вас в этом доме появились только чёрные бананы по уценке. И за них вы просите половину наследства моего дяди.
— Ты как со мной разговариваешь, деревня? — свекровь встала. — Я тебя в семью пустила!
— Вы меня в семью не пускали, Лидия Борисовна, я с вашим сыном в загс сама пришла. Забирайте сумку и ступайте, автобус в двадцать минут.
— Я тебе это припомню, — сказала свекровь уже в дверях. — Ох, как припомню.
Вечером Артём разувался в прихожей молча, и это молчание Нина знала наизусть.
— Мать звонила, плакала, — наконец сказал он. — Говорит, ты её из дома выставила, как попрошайку.
— Я её выставила после того, как она попросила миллион триста.
— Нин, ей шестьдесят девять. Одна, титан на газу, в поликлинику пешком через овраг. Ну не умеет она по-человечески попросить, так уж её жизнь перекосила. Ты же не нищая, у тебя эти бумаги лежат мёртвым грузом.
— Они не мёртвый груз. Они детям.
— Ты с моей матерью как с врагом народа. Хоть бы извинилась для порядка, мне же между вами разрываться.
Он давил три дня — тихо, без крика, зато каждый вечер перед сном тяжело вздыхал, по-отцовски. На четвёртый Нина сама набрала свекровь.
— Лидия Борисовна, я вас прошу извинить. Наговорила лишнего, не надо было так.
— Да я уж и забыла, — неохотно отозвалась свекровь. Помолчав, она примирительно добавила: — Я ведь, Ниночка, тоже слишком резко начала. С места в карьер, по-солдатски. Старая стала, терпения нет.
— Давайте забудем.
— Вот и забудем. Детишек поцелуй, Артёму привет. Ну, пока.
Трубку свекровь не сбросила. В телефоне зашуршало, скрипнул стул, и Нина отчётливо услышала чужой голос — соседку Тоню, которая, видно, сидела у неё на кухне.
— Что, повинилась сноха?
— Повинилась, Тоня, как миленькая, — свекровь хрустнула чем-то, похоже, сухарём. — Значит, слабина есть. Теперь слушай, что я придумала. Я к ним перееду.
— Куда перееду? У них двушка и двое детей.
— Вот именно, что двушка и двое детей. Скажу — стояк прорвало, ремонт на три месяца, деваться некуда. Приеду с сумками, встану на кухне в шесть утра кашу варить, бельё по всей ванной развешу, Егорку с Сонькой на свою сторону переманю конфетами. Месяц потерпит, второй потерпит, а на третий сама побежит делить. Отдадут половину, лишь бы я с чемоданами ушла.
— Лида, а сын-то что скажет?
— Сын у меня мягкий, он в отца пошёл. Будет молчать, как всегда.
Нина стояла у окна и не дышала. На стекле подсыхали разводы от дождя, в комнате Егорка стучал машинкой по плинтусу. Она дослушала разговор до конца, потом аккуратно нажала отбой и набрала Марину.
— Мариш. Мансарда ещё свободна?
Артёму она сказала в тот же вечер, когда дети улеглись.
— Мы переезжаем в Сочи. Я, Егор и Соня — в мае. Ты — как решишь.
— Ты головой стукнулась? — Он отложил ложку. — У меня бокс, у меня клиентура, у меня мать здесь!
— Мать твоя собирается к нам вселиться и травить меня, пока я не отдам ей миллион триста. Я это слышала своими ушами, она трубку не сбросила.
— Ты ослышалась. Мать языкастая, она болтает, что в голову влезет, а делать ничего не станет.
— Она уже придумала историю с прорванным стояком. Она уже решила, что ты будешь молчать. Угадала хоть в чём-нибудь?
Артём поднялся, прошёлся по кухне, хлопнул ладонью по столешнице.
— Значит, так. Ты сейчас берёшь и выбрасываешь это из головы. Иначе я подаю на развод, и дети останутся здесь, со мной.
— Подавай, — ровно ответила Нина. — Квитанцию потом покажешь.
Скандалов было ещё четыре, и каждый кончался одинаково. Нина расторгла договор аренды кресла, предупредила клиентов, забрала документы, выписала Соньку из садика, продала стенку и старую стиральную машину. Четырнадцатого мая они втроём вылетели из Воронежа — с двумя чемоданами, коляской и Сониным зайцем в рюкзаке. Марина встретила их в аэропорту. В мансарде на столе стоял таз с черешней.
Артём позвонил на одиннадцатый день.
— Нин. Я тут по квартире хожу и сам с собой разговариваю. Егоркины носки под диваном нашёл. Не могу я без вас, хоть режь.
— Ты про развод кричал.
— Дурак был, признаю. Мать мне теперь через день звонит, спрашивает, когда я к ней шкаф прикручу и почему вы у неё трубку не берёте.
— Слушай внимательно. Квартиру сдаём — тридцать пять тысяч здесь легко берут, ипотечный платёж закроется, и ещё останется. Жильца ищи сам, с договором. Отработаешь две недели, увольняешься и летишь к нам. Матери ни слова: ни где мы, ни что квартиру сдаём, ни что ты уехал. Скажи — вахта под Краснодаром, она обрадуется, что денег привезёшь.
— Нин, она же рано или поздно узнает.
— Узнает, когда мне будет удобно.
Восьмого июня Нина гуляла с детьми по набережной в Адлере. Егорка тащил сетку с ракушками, Соня висела у неё на руке и тянула к ларьку с бананами — спелыми, жёлтыми, по девяносто рублей за кило. Зазвонил телефон, на экране высветилось: «Лидия Борисовна».
— Ниночка, беда у меня! — запричитала свекровь. — Стояк прорвало, кипяток по всей квартире, обои отходят! Сантехник говорит — работы месяца на три. Я к вам, деточка, мне деваться некуда, я уже сумки собрала и такси вызвала.
— Приезжайте, Лидия Борисовна, — сказала Нина. — Буду рада вас видеть.
— Ты… правда? — Свекровь осеклась, потом заговорила ласково: — Ну вот, я же всегда говорила, что девка ты неплохая, только горячая. Я ненадолго, я тихонько.
— Езжайте, не тяните.
Через час телефон зазвонил снова.
— Нина! — Свекровь кричала так, что Егорка обернулся. — Что за мужик в вашей квартире?! Молодой, в тапках, говорит — снимаю с первого числа, и меня на порог не пустил! Где Артём? Где вы все?!
— Жилец это, Лидия Борисовна. Договор на год, тридцать пять тысяч плюс коммуналка.
— Какой жилец, вы где?!
— В Сочи. Месяц почти живём. Дети загорели, Егор в сентябре в школу тут пойдёт. Артём третий день работает на новом сервисе, пришёл довольный.
— Артёма ты тоже увезла?! Он мне про вахту говорил!
— Увезла.
— Да как же… Ты мне нарочно сказала приезжать! Я с сумками через весь город на такси, четыреста рублей отдала!
— Нарочно, Лидия Борисовна, — сказала Нина, глядя, как Соня выбирает банан из связки. — Чтобы вы больше не разевали роток на чужой медок.
Нина нажала отбой и добавила номер в чёрный список. Соня протянула ей банан — тяжёлый, тёплый от солнца, без единого чёрного пятнышка.
— Мама, можно два?
— Можно три. Егор, иди сюда, бабушка больше не позвонит.
— Как ты можешь дружить с Ариной? – возмущенно спросила Лера