— Ещё сотню — и хватит, — Вероника подала купюру в приёмник и не убирала руки, пока автомат урчал.
Таймер пискнул, пошла густая розовая пена и поползла с капота на крыло.
Суббота, мойка самообслуживания на Казанском шоссе, половина двенадцатого.
На крыше автомата стоял стакан с рафом на солёной карамели, коврики висели на крючках и капали.
Веронике Лебедевой было тридцать четыре года, она руководила группой в отделе продаж оконной компании и давно привыкла, что любой разговор рано или поздно становится документом: заметки в телефоне, скриншоты переписок, папка «Важное» в облаке.
Белый кроссовер они купили со Стасом ещё в браке и оформили на неё. Первый взнос дала бабушка — перевела со своего вклада и сказала только: «Катайся аккуратно».
Кредит Вероника гасила с зарплатной карты, по восемнадцать тысяч в месяц, и каждую квитанцию сканировала.
В девять лет она видела, как мать при разводе отдала отцу гараж и половину мебели, лишь бы обошлось без крика, а потом годами жалела об этом на кухне.
Себе Вероника пообещала, что так не поступит. И всё равно Стасу уступала: телевизор выбирал он, куда ехать летом — тоже он.
Такси остановилось у въезда в боксы, и из него вышла Диана. Двадцать семь лет, нюдовый маникюр, короткая дублёнка, в руке — файл с бумагами.
— Привет. Давай сразу без драмы, — сказала она. — Я по факту: Стас кредит платил, машина его. Ключи отдай, я её забираю, и спокойно разойдёмся.
— Здравствуй, — Вероника не выпустила из рук моечный пистолет. — Кредит платила я, со своей карты, тридцать шесть платежей. Выписки сохранены за весь срок. Первый взнос дала моя бабушка, перевод тоже есть.
— Ну это вы со Стасом между собой выясняйте, мне эти ваши бумажки зачем, — Диана тряхнула файлом. — У меня доверенность. Распечатала, всё как у людей. И ключ запасной, видишь?
Она подняла брелок с рыжим мишкой, облезлым на боку.
В детстве отчим забирал у Дианы подарки «на хранение», и до семнадцати лет она не чувствовала, что хоть что-то принадлежит ей по-настоящему.
С тех пор у неё осталось простое правило: хватать первой, разбираться потом.
— Ключ у тебя чужой, — Вероника перекрыла воду. — Стас его не вернул, когда уезжал. Я ещё в феврале написала ему, чтобы отдал, переписка цела.
— Слушай, ну ты прямо следователь, — Диана засмеялась и ткнула в экран. — Он сам всё скажет.
Из телефона заговорил Стас, не здороваясь, с той ленивой интонацией, которую Вероника знала наизусть:
— Ник, не тупи. Ты её всё равно не тянешь.
— Вот, — Диана убрала телефон в карман. — Не тянешь ты её. Бензин дорогой, зимние шины тоже недешёвые, вечно у тебя то датчик, то колодки.
— Шины мне привезли в сентябре, из «Колеса», чек есть. Страховку оформляла в марте, сама, на себя. Техобслуживание в мае — тоже я, — Вероника говорила ровно, без нажима. — Стас заправлял её, только когда ездил сам. Это я тоже помню.
Второе такси подъехало через пять минут. Из него вышла двоюродная сестра Лиза, тридцать шесть лет, в клетчатом палантине, с пакетом, из которого пахло печёным луком.
— Никусь! — она заулыбалась, словно они встретились на дне рождения. — Тётя Люда напекла пирожков, тебе половину отложила: с картошкой и капустой. Ты сегодня вообще ела?
— Лиза, ты с ней приехала?
— Я приехала, чтобы вы тут не разругались вдрызг. — Лиза поставила пакет на бордюр и достала из сумки файлик. — Я подготовила договорчик купли-продажи. Сумма формальная, сто рублей, чтобы в налоговой лишних вопросов не было. Ну зачем тебе лишние нервы, Никусь? Подпиши — и всё закончится.
— За сто рублей, — повторила Вероника.
— Так это же просто цифра на бумаге. Машина и так фактически принадлежит Стасу: он за неё платил, он на ней ездил. Ты подпишешь — её переоформят. И ты наконец забудешь обо всём этом. Я через Госуслуги записала тебя в МРЭО: сегодня, в двенадцать сорок. Отделение через мост по субботам как раз работает до пяти. Сама потом спасибо скажешь.
Бабушка с детства приводила Веронику Лизе в пример: пятёрки, музыкальная школа, грамоты на стене.
Лиза выслушивала это с улыбкой, а за общим столом всегда первой подавала Веронике салфетки.
Мирон, администратор мойки, вышел из вагончика, вытер руки ветошью и остановился в двух шагах от них.
Пятнадцать лет за рулём фуры научили его не повышать голос.
— Девушки, не занимайте бокс, у меня очередь, — сказал он. — И хозяйке вот это подписывать не давайте. — Он кивнул на доверенность в руке Дианы. — Доверенность без подписи собственника — просто бумажка. Я таких на трассе штук сто видел.
— Вас не спрашивали, — отрезала Диана.
— Не спрашивали, верно. Я по-доброму. В МРЭО скажут то же самое, только сначала два часа в очереди отстоите.
На крыле пена уже засыхала, оставляя белёсые дорожки. Вероника вымыла только половину машины, а время на таймере вышло.
— Поехали в МРЭО, — сказала она. — Там и закончим, раз вы обе так рвётесь. Мирон, спасибо. Можно я пока оставлю у вас коврики?
— Ставь в вагончик, никуда не денутся.
По дороге заехали на заправку у развязки. Диана купила хот-дог, села на заднее сиденье и жевала, небрежно закинув руку на спинку переднего кресла.
— Ты всегда так медленно ездишь? — поинтересовалась она. — Вторая полоса пустая. Стас от Кстова до дома за двадцать минут доезжал.
— После моста камера, — ответила Вероника.
— Ой, камеры. Все их боятся, а потом сорок лет ползают.
— Диночка, не трогай её, пусть ведёт, — вставила Лиза, придерживая пакет с пирожками. — Никусь, ты не злись, ладно? Мы же не против тебя. Просто хотим по справедливости.
— По справедливости — это как?
— Ну… по-людски. Без суда, без адвокатов. Люди же, не звери.
В МРЭО пахло мокрыми куртками. На табло мигали номера, с подоконника капала вода.
Кофейный автомат зажевал купюру и выдал Диане пустой стакан.
— Да издевательство! — Диана стукнула ладонью по корпусу. — Кто вернёт деньги?
— Никто, — сказал мужчина у окна. — Тут всегда так.
Они сели на синие сцепленные стулья. До двенадцати сорока оставалось двадцать минут.
От нечего делать Вероника открыла Госуслуги.
Проверять всё, что было связано с её фамилией, вошло у неё в привычку. На этот раз она зашла в раздел штрафов.
— Интересно, — произнесла она негромко. — Диана, подойди-ка.
— Чего?
— Восемь неоплаченных штрафов. Все на меня, я собственник. На двадцать две тысячи с копейками. Даты — прошлый год: май, июнь, август, сентябрь. Я тогда на машине не ездила вообще, у меня нога была в гипсе до октября. Ездил Стас. Платил кредит, говоришь? Тогда объясни, чьи это штрафы.
— Ну, может, он не знал.
— Письма приходили на мой адрес, я их ему пересылала. Вот переписка, вот даты. Он отвечал: «Оплачу». Семь раз отвечал.
Диана забрала телефон и стала листать фотографии с камер. Ночь, пустая улица.
Номер читался чётко. Кроссовер Диана узнала сразу. Кстово, пятница, два часа тридцать семь минут.
На пассажирском сиденье виднелась женщина. На её плечах лежал палантин в крупную коричневую клетку.
Диана подняла глаза. Лиза сидела через два стула — с тем же палантином на плечах.
— Так, — сказала Диана совсем другим тоном. — В эти даты он мне писал, что на объекте в Дзержинске. Ночные смены, монтаж, связи нет. Два месяца так писал.
— Диночка, да что ты придумываешь, — Лиза заулыбалась и потянулась к пакету. — Таких платков полгорода носит, на рынке по шестьсот рублей.
— А на этом фото у тебя кольцо на мизинце. Твоё кольцо, с квадратным камушком. Я у тебя его в прошлую субботу разглядывала, на поминках у дяди Паши.
Улыбка медленно сошла с лица Лизы, будто её смывали.
— И что? — сказала она. — Да что ты, Диночка, глазки свои раскрыла. Тебе всегда всё доставалось, Ника. И бабушкина похвала, и квартира от неё, и Стас потом. Он сказал, машину продаст, и мы…
Лиза замолчала. Вероника молчала тоже. Теперь ей было ясно, кому первому пришла в голову стошка в договоре.
— Значит, договорчик твой, — проговорила она. — Не Стаса. Твой.
— Я хотела, чтобы тихо вышло, — Лиза смотрела в пол. — Ты бы всё равно подписала, ты всегда подписываешь. Ты же не скандалистка.
— Была.
Диана встала, разорвала доверенность пополам, потом ещё раз и бросила обрывки в урну у автомата. Брелок с мишкой положила Веронике в руку.
— Держи. Мне чужого не надо, — сказала она и достала телефон. — Такси вызову. Он мне говорил, ты психованная.
— Мне он про тебя тоже говорил, — ответила Вероника.
Диана постояла секунду, и голос у неё стал тоньше, почти детским:
— Я ему шины зимние на его «Фольксваген» в кредит брала. В октябре. Он сказал, вернёт с премии.
— Сохрани чек, — сказала Вероника. — И переписку сохрани. Пригодится.
На табло высветился номер, который им уже не был нужен. На крыльце Вероника выбрала все восемь штрафов вместе с фотографиями и отправила их Стасу одним сообщением.
Тут же написала: «Оплати до пятницы, иначе подам в суд и приложу выписки по взносу».
Потом открыла семейный чат, где ещё лежали поздравления с Восьмым марта и фотографии чьих-то внуков, и удалила Лизу.
Бабушке написала коротко: «Потом объясню».
Лиза догнала её у парковки, уже без улыбки, с пакетом в опущенной руке.
— Пирожки забери хоть. Тётя Люда для тебя пекла, не для меня.
— Положи на заднее сиденье.
— Ника, ты пока не говори бабушке, ладно? У неё давление.
— Я написала, что объясню потом. Когда именно — ещё не решила.
Вероника ехала одна. Пакет с пирожками так и лежал на заднем сиденье. Пирожки остыли, а бумажная упаковка промаслилась насквозь.
Остановившись на светофоре у рынка, она достала влажную салфетку и опустила стекло. Попыталась оттереть засохшую пену с наружного зеркала, но белые разводы остались.
Зажёгся зелёный, сзади коротко просигналили. Вероника тронулась и свернула на шоссе. Теперь нужно было вернуться на мойку: забрать коврики и домыть машину, пока бокс свободен.
Не повезло с золовкой