Ржавая вода стояла на верстаке ровной лужей, и в ней плавала стружка. Егор поднял немецкий присадочный фрезер за корпус, наклонил — из вентиляционных щелей двигателя потекло. Восемьдесят пять тысяч. Весь последний крупный заказ.
— И чего ты уставился, Егорушка, будто я тебе тут миллионный убыток нанесла? — голос Тамары Геннадьевны, его тёщи, звучал с крыльца бодро, даже с вызовом. Она вытирала руки о фартук и ничуть не смущалась. — Ну, сорвало шланг. Я рассаду поливала, насос на полную включила, его и сорвало. Откуда ж мне знать, что у тебя тут всякая рухлядь прямо под струёй разложена?
— Тамара Геннадьевна, дверь была заперта на щеколду, — как можно тише произнёс Егор, вытирая ветошью станину. У стены разбухли три готовых мебельных фасада из сухого ясеня, которые завтра утром должен был забрать заказчик из Воронежа. — Вы её сами открыли, чтобы шланг через порог напрямую кинуть. Я же просил не заходить сюда без меня.
— Ой, просил он! Хозяин-барин выискался! — Тамара Геннадьевна всплеснула руками и шагнула в мастерскую, прямо резиновыми галошами по чистой сухой стружке. — Ты не забывайся, зятёк, чья тут земля под ногами! Мои шестнадцать соток! Я этот участок от завода ещё при царе Горохе получала, горбатилась тут! А ты в моём сарае свои деревяшки строгаешь, пылищу разводишь, электричество жжёшь, да ещё мне указывать смеешь, куда мне со шлангом ходить?
— Мама, ну зачем ты опять начинаешь, — раздался сзади тихий, виноватый голос.
Ксюша стояла у косяка в своём лучшем платье василькового цвета. У неё сегодня был день рождения — тридцать пять лет. Она с самого утра накрывала стол в большой беседке, запекала утку с гречкой и надеялась, что хотя бы сегодня обойдётся без крика. Когда тёща начинала распекать Егора, Ксюша всегда вот так втягивала голову в плечи и становилась как будто меньше ростом. От этого Егору делалось больнее, чем от залитого двигателя и испорченного ясеня. За себя бы он давно ответил, но стоило ему открыть рот, как тёща тут же срывалась на дочь, доводила её до приступа удушья, а потом сама же демонстративно капала себе в рюмку корвалол.
— А что я начинаю, Ксюша? Правду говорю! — Тамара Геннадьевна мгновенно переключилась на проверенную, самую больную тему. Голос её обрёл знакомую певучую скорбь, от которой у Егора сводило скулы. — Другие мужики к тридцати пяти годам жёнам по двое-трое ребятишек дарят! Вон у Зинаиды с соседней улицы внук в первый класс пошёл, у Светланы двойняшки бегают, смех во дворе стоит! А у нас что? Тишина, как в склепе! Только визг его пилы с утра до ночи! Деревяшки он стругает, мастер краснодеревщик! Взял девку цветущую, здоровую, а толку от него — как от пустого места. Из-за твоей гнилой породы, Егорушка, моя дочь тридцать пять лет встречает без дитяти! Бракованный ты мужик, уж прости за прямоту, накипело у матери!
Ксюша судорожно вздохнула, опустила глаза в пол и быстро зашептала:
— Мама, перестань, пожалуйста, гости уже у калитки, дядя Лёня приехал. Не надо при всех, я тебя умоляю.
— Пусть знает своё место, — отрезала Тамара Геннадьевна, поправляя высокую укладку, и величаво поплыла к беседке встречать младшего брата.
Егор остался у верстака. Ветошь он стиснул так, что из неё закапало на пол.
Земля под ногами действительно по документам принадлежала Тамаре Геннадьевне. Пять лет назад, сразу после свадьбы, у них с Ксюшей были деньги на первый взнос по ипотеке — хотели брать двухкомнатную квартиру в новом микрорайоне на окраине Липецка. Егор тогда продал свою добрачную малосемейку в Грязях, добавил всё, что скопил на лестницах и кухнях под заказ, вышло почти четыре миллиона. И тут Тамара Геннадьевна встала стеной. Зачем, мол, вам эта бетонная клетка и кабала у банка на двадцать лет? У меня в пригороде участок огромный, газ по меже, старый дом с печкой стоит — стройтесь рядом, живите на воле, а мне под старость лет стакан воды подадите, всё равно ведь кроме Ксюши у меня никого нет, всё ей одной останется!
Егор тогда сомневался, предлагал хотя бы выделить долю в участке и оформить стройку на них с Ксюшей. Но тёща устроила такой концерт со слезами о недоверии родной матери, а Ксюша так умоляюще смотрела на мужа, что он махнул рукой. Не чужие же люди.
За эти годы он вложил в участок не только свои четыре миллиона, но и каждую копейку, которую зарабатывал в столярке. На месте старой гнилой времянки вырос добротный двухэтажный дом из газосиликата, облицованный светлым кирпичом. Егор сам крыл крышу металлочерепицей, сам паял полипропиленовые трубы отопления, сам выкладывал плитку в ванной и собирал ясеневую лестницу на второй этаж — без единого скрипа, ступенька к ступеньке, на загляденье. Старый тёщин дом с печкой остался у забора, теперь там была летняя кухня. А сарай, которым тёща попрекала при каждом случае, Егор перестроил с фундамента: залил бетонную стяжку, утеплил стены каменной ватой, провёл отдельную трёхфазную линию. По общему счётчику за весь участок, включая тёщины обогреватели и теплицы, тоже платил он. Тамара Геннадьевна всё равно звала мастерскую сараем.
Но хуже денег было другое — клеймо «пустого, бракованного», которым тёща последние два года била его наотмашь при каждом удобном случае.
Егор вытер руки насухо, снял рабочий фартук и вышел во двор. Под навесом у мангала уже стоял Леонид Геннадьевич — младший брат тёщи, которого в семье все звали просто дядей Лёней. Полная противоположность своей шумной сестре: невысокий, кряжистый, в чистой клетчатой рубашке, всю жизнь проработавший слесарем-ремонтником на тракторном заводе. Жил он на другом конце города и к сестре заезжал только по праздникам. Увидев Егора, дядя Лёня молча протянул ему широкую ладонь с въевшимся в кожу машинным маслом и крепко сжал.
— С именинницей тебя, Егор. Что нос повесил? Опять Тома стружку снимает?
— Шланг у неё в моей мастерской сорвало, дядь Лёнь. Фрезер залила и три фасада готовых под заказ.
Дядя Лёня покачал головой и цокнул языком:
— Узнаю сеструху. Сама нашкодит, а виноват тот, кто рядом стоял. Ты близко к душе не бери. Пойдём за стол, Ксюшка там сама не своя.
За большим дубовым столом в беседке — его Егор тоже сколотил сам два года назад — уже сидели гости: две тёщины подруги из бывшего стройтреста, её институтская подруга Маргарита Семёновна, двоюродная сестра Ксюши Лариса с мужем, тётя Валя, жена дяди Лёни. Маргарита Семёновна, сухая, аккуратная, в очках на цепочке, снимала с утки кожу и складывала её на край тарелки. Тамара Геннадьевна восседала во главе стола, как генеральша на параде, и громко командовала, кому какую тарелку передать.
Ксюша присела с краю, рядом с Егором. Он под столом накрыл её холодную ладонь своей, и она еле заметно сжала его пальцы в ответ.
Егор смотрел на жену и вспоминал, как два года назад они сидели в частном центре репродукции. Ксюша тогда уже год ходила сама не своя: беременность не наступала, а мать каждый божий день твердила, что надо проверяться. Пожилой, очень спокойный врач изучил анализ Егора и отложил листок.
— У вас, молодой человек, показатели в норме. С такими отцами становятся без всяких проблем.
— А у меня? — спросила Ксюша.
— А вас будем смотреть. Вот направление на проверку проходимости труб. Операции были?
— Только аппендицит. В девятнадцать лет, в областной больнице.
— Тогда поднимите выписку из той больницы. После воспалений в животе бывают спайки, и иногда это вся причина.
Когда они вернулись домой и рассказали об этом визите, Тамара Геннадьевна подняла такой крик, будто их ограбили на вокзале. В частных клиниках, кричала она, сидят шарлатаны, которым лишь бы здоровых женщин трубками продувать да деньги тянуть, норму они всем подряд пишут, чтобы потом ЭКО продать! У её дочери по женской части всё чище хрусталя, в их породе все рожали с полувзгляда! Направление она забрала у Ксюши из рук и сунула в карман фартука. А выписка? Да где ж её теперь найдёшь, столько лет прошло, затерялась.
— Сначала мужа у Риты перепроверим, — решила она. — У неё лаборатория ведомственная, там за деньги не рисуют.
Егор сдал анализ повторно у Маргариты Семёновны. Через три дня Тамара Геннадьевна торжествующе положила перед ним на кухонный стол распечатку с синей печатью: подвижность почти нулевая, бесплодие, лечить бесполезно. Маргарита Семёновна по телефону лично подтвердила Ксюше: «Девочка моя, тебе и проверяться незачем, не давай себя шприцами мучить. Причина мужская, врождённая. Тут только донор или из приюта брать».
Про донора Ксюша и слышать не хотела. «Мне чужого не надо, мне твоего», — сказала она тогда Егору и проплакала всю ночь.
Егор хотел пересдать анализ в третьей лаборатории, в Москве или Воронеже, но у Ксюши случился такой срыв, она так рыдала у него на груди и просила больше не бередить душу, что он отступил. Решил: пусть лучше все шишки валятся на него одного, у него спина широкая, выдержит. Лишь бы Ксюша не изводила себя. Направление на трубы так и осталось у тёщи в кармане фартука. А то, что Ксюша всё равно тайком плакала по ночам и ездила по монастырям, Егор списывал на женское горе.
— Ну, дорогая моя доченька, — Тамара Геннадьевна поднялась со своего места, поправив кружевной воротник блузки. Гости затихли. — Тридцать пять лет тебе сегодня. Возраст зрелый, серьёзный. Всё у тебя, кажется, есть: и дом полная чаша, который мы с тобой на нашей родной земле подняли, и одета-обута не хуже людей, и в проектном бюро тебя ценят. Одного только мне, матери, Господь не даёт дождаться — внуков понянчить на старости лет!
Ксюша замерла, уставившись в тарелку с нетронутой уткой. Тётя Валя неловко кашлянула и дёрнула золовку за рукав:
— Тома, ну будет тебе, праздник ведь у девчонки. Пожелай здоровья, радости!
— А какая у женщины радость без ребёнка, Валя? — громко и трагично вопросила Тамара Геннадьевна, обводя гостей страдальческим взглядом. — Я ведь ночами не сплю, всё думаю: за какие грехи моей девочке такое испытание выпало? А всё потому, что замуж надо было выходить с оглядкой, здоровье проверять до загса! Вот терпим теперь, крест свой несём всей семьёй. Другая бы тёща давно такого зятя взашей со двора погнала, а я молчу, я жалостливая, я всё прощаю!
Подруги из стройтреста сочувственно закивали, поглядывая на Егора с брезгливой жалостью. Егор сжал край столешницы так, что пальцы заныли, и уже открыл рот, но его опередили.
По столу глухо, тяжело стукнула широкая ладонь дяди Лёни. Звякнули вилки о края тарелок. Лариса так и не донесла кусок до рта.
— А ну тормози, Тамара, — негромко, но веско произнёс дядя Лёня. — Совсем уже берега потеряла. Сидишь в доме, который парень от фундамента до конька своими руками выстроил, ешь за его столом, на его деньги купленное, и его же в грязь лицом при гостях макаешь?
— Лёня, ты не лезь не в своё дело! — взвизгнула Тамара Геннадьевна. — Ты в наших семейных болячках ничего не смыслишь! У Егора справка имеется, там чёрным по белому написано, что он пустоцвет! Вон Рита сидит, она сама анализ делала! Рита, скажи!
Маргарита Семёновна промокнула губы салфеткой и, не поднимая глаз, кивнула:
— Анализ есть анализ, Лёня.
Дядя Лёня медленно перевёл тяжёлый взгляд из-под густых седых бровей с одной на другую.
— Рита, значит, — сказал он. — Та самая Рита, что тебе в одиннадцатом году уколы для Ксюшки расписывала? А ты, Томка, про другую справку рассказать не хочешь? Настоящую. Которую в две тысячи одиннадцатом в областной больнице выдали.
Тамара Геннадьевна осеклась на полуслове. Она стояла с поднятой рукой, и вся её генеральская спесь в одну секунду слетела.
— Ты чего мелешь, старый? — сипло выговорила она, пытаясь перевести всё в шутку, но губы не слушались. — Какой ещё одиннадцатый год? Перегрелся у мангала? Сядь сейчас же и не порти Ксюше праздник! Валя, уйми ты своего мужика, он пьяный!
— Я, Тома, за рулём и кроме кваса твоего ни капли не брал, ты это лучше меня знаешь, — ровно ответил дядя Лёня. — Шестнадцать лет я молчал, потому что ты мне тогда в ноги кидалась, клялась, что Ксюшке сама всё расскажешь, когда она замуж соберётся. Я и думал — сказала. Думал, они по врачам потихоньку ходят, не трезвонят. А ты, выходит, дочери ни слова, а на парня ещё и справку от Ритки повесила?
— Дядя Лёня, — голос Ксюши прозвучал совсем тонко, почти по-детски. Она привстала со скамьи. — О чём вы? Мне тогда девятнадцать было. Мне аппендицит вырезали в октябре, вы же сами нас с мамой из больницы на своей синей «Ниве» забирали.
— Забирал, дочка. Четырнадцатого октября, как сейчас помню. Ты до этого в сентябре на практику под Задонск ездила, в агрофирму, помнишь? В вагончиках жили.
— Помню. Я там простыла.
— Не простыла, Ксюшенька. Застудилась по-женски, температура под сорок две недели шпарила. А мать тебя в больницу не пустила.
— Я её лечила! — сорванным голосом выкрикнула Тамара Геннадьевна, хватаясь за край скатерти. — У неё учёба только началась, практику бы не зачли! Да и что бы на улице подумали — девка незамужняя в гинекологии лежит! Я ей сама уколы колола, какие Рита посоветовала!
Маргарита Семёновна смотрела в тарелку.
— Докололись вы с Ритой до того, что девку без сознания по скорой на стол увезли, — жёстко сказал дядя Лёня. — Когда внутри уже всё гноем залило и аппендикс заодно воспалился. Я три часа под операционной в коридоре сидел. И при мне хирург вышел, пожилой такой, в очках, и тебе прямо сказал: «Аппендикс — полбеды. Вы две недели гнойное воспаление дома лечили, трубы теперь в спайках, непроходимые. Сама вряд ли родит, только искусственное оплодотворение. Выписку берегите, покажете врачам, когда замуж соберётся».
— Мне на обходе сказали, что было воспаление и всё почистили, — медленно проговорила Ксюша. — Я думала, это про аппендикс.
Она провела ладонью по правому боку, где под васильковой тканью был шрам, который шестнадцать лет считала шрамом от аппендицита.
— А выписку ту мать твоя вечером в печке сожгла, — дядя Лёня кивнул на летнюю кухню у забора. — Вон в той самой. При мне. И сказала: «Молчи, Лёнька, как могила. Узнает Ксюшка, что это я её довела, — возненавидит, из дома уйдёт. Да и кто её такую замуж возьмёт?»
— Врёт он! — Тамара Геннадьевна повернулась к гостям. — Нет никакой выписки! Нету!
— Бумагу ты сожгла, мама, — сказала Ксюша. Голос у неё был тихий, но больше не дрожал. — А история болезни в больнице осталась.
Она повернулась к Маргарите Семёновне.
— Тётя Рита. В понедельник я иду в архив областной больницы за своей историей. А Егор пересдаёт анализ в Воронеже, при мне. Если там будет норма, я отнесу обе бумажки вашему главврачу. Или вы сейчас скажете, как было?
Маргарита Семёновна сняла очки, и они повисли на цепочке.
— Не надо главврачу, Ксюшенька, — сказала она тихо. — Нормальный у него анализ был. Хороший. Тома прибежала: если Ксюшу на трубы погонят, полезут в областную, поднимут историю, а там и мои уколы всплывут. Меня бы с заведующих в тот же день сняли.
— Рита! — выдохнула Тамара Геннадьевна.
Дядя Лёня тяжело поднялся из-за стола и бросил салфетку на скамью.
— Вот как оно было, Егор. Зря ты на себя чужую вину взвалил. Пошли, Валя. Ксюша, Егор, ночевать к нам едете, Валя постелит.
Гости потянулись со двора бочком, не глядя друг на друга. Маргарита Семёновна ушла первой, не попрощавшись. Через пять минут калитка хлопнула в последний раз, и у накрытого стола остались трое.
— Мама, — Ксюша выговорила это слово с трудом. — Два года назад нам дали направление. Ты его забрала. Мы бы сейчас уже ребёнка нянчили.
Тамара Геннадьевна не стала просить прощения. Она прижала фартук к глазам и заголосила на одной высокой ноте:
— Да я же как лучше хотела, неблагодарная ты девка! Я тебя одна без отца тянула, на двух ставках жилы рвала! Ну ошиблась с уколами, кто ж знал, что так повернётся? А скажи я тебе в девятнадцать, что ты пустая внутри, — ты бы что сделала? Руки бы на себя наложила!
— А два года назад?
Тамара Геннадьевна опустила фартук. Лицо у неё стало злое и усталое.
— А два года назад узнал бы твой Егорушка, что это ты порченая, а он здоровый, — ушёл бы в тот же день к другой, к здоровой. Кому нужна жена, которая сама родить не может? Я тебе семью сохранила, дура! Ну поворчала на него маленько, не переломился твой столяр. Зато при тебе.
— Он два года думал, что это из-за него.
— Побесится да успокоится. Куда он со двора пойдёт? У него тут мастерская, станки, заказы.
Ксюша посмотрела на мать ещё секунду, повернулась и пошла в дом.
Когда Егор поднялся на второй этаж, она уже стояла в спальне на табуретке и тянула с антресолей дорожную сумку.
— Мы уезжаем, — сказала она, не оборачиваясь. — Помоги снять.
Он снял обе сумки. Ксюша сгребала с полок свитера, потом остановилась и обвела взглядом комнату.
— Егор, тут же кровать твоими руками сделана. И шкаф. И четыре миллиона твоих. Как же мы теперь?
— Забудь про эти миллионы, Ксюш, — он застегнул молнию до упора. — Я столяр шестого разряда, у меня очередь на заказы до ноября расписана. Бокс под мастерскую мужики на базе давно предлагают. Заработаем.
Тамара Геннадьевна ждала их внизу, у подножия ясеневой лестницы.
— По закону тут каждый гвоздь мой! — закричала она. — Земля на меня записана, дом на меня оформлен! Ни одного договора у тебя нет, ты тут по документам никто! Уйдёшь — с голой спиной по съёмным углам мыкаться будешь!
— Оставьте себе, Тамара Геннадьевна, — просто сказал Егор. — Всё оставляю. Судиться не буду. Мне жена дороже кирпичей. Лестницу только не красьте, она под маслом, краска её задушит.
— Ксюшка, опомнись! — тёща схватила дочь за подол василькового платья. — Он тебя через месяц бросит, теперь-то знает, что ты сама родить не можешь!
Ксюша молча, но твёрдо отвела материну руку.
— Не трогай меня, мама. И не звони мне больше. Я не могу на тебя смотреть.
Ручной инструмент, фрезы и струбцины Егор перетаскал в рабочий «Ларгус» за воротами. Фуговальный станок решил забрать завтра, с прицепом. Три разбухших фасада тоже положил в машину: утром позвонит заказчику и переделает за свой счёт.
Уже в сумерках, разворачиваясь на узкой улочке, он в последний раз посмотрел на дом. За большим трёхстворчатым стеклопакетом, который он прошлой осенью сам выставлял по уровню, металось багровое лицо Тамары Геннадьевны. Она колотила кулаками по стеклу и что-то кричала им вслед — то ли проклинала, то ли звала назад. За плотными резинками уплотнителя не было слышно ни звука.
— В понедельник — в архив, потом к тому врачу, — сказал Егор, выводя машину на трассу к огням города. — Сколько попыток понадобится, столько и пройдём. А если врачи скажут, что тебе нельзя, — пойдём в школу приёмных родителей. Но вдвоём.
Ксюша кивнула и прислонилась щекой к его плечу, пахнущему сухой ясеневой стружкой.
Прошло два года.
В съёмной двухкомнатной квартире на шестом этаже новостройки на окраине Липецка было тихо. В углу у стены стояла детская кроватка из светлого бука с резными спинками. Егор делал её по вечерам в своём арендованном цеху, каждую реечку шлифовал вручную и покрыл не лаком, а пчелиным воском, чтобы пахло тёплым деревом.
Историю болезни из архива областной больницы Ксюше выдали через неделю. Врач в центре репродукции полистал её и покачал головой: «Хорошо, что подняли. Картина ясная, лишнюю диагностическую операцию делать не будем». В протокол ЭКО они попали по полису. Первая попытка, осенью, не получилась, и они переплакали её вдвоём на съёмной кухне, никого не виня. Со второй, прошлой весной, всё получилось.
Ксюша стояла у пеленального столика и застёгивала кнопки на хлопковом комбинезоне трёхмесячного сына. Мальчик дрыгал пухлыми пятками и разглядывал отцовскую бороду, когда Егор, уже одетый для цеха, наклонился поцеловать его на прощание. Назвали его Лёней, в честь дяди Лёни, который и из роддома их встречал вместе с тётей Валей.
— Мне вчера Лариса звонила, — негромко сказала Ксюша. — Видела маму на рынке. Та от соседей узнала, что у нас сын. Стояла между рядами с сумками и всем доказывала, что мы чужого взяли, не может такого быть, чтобы свой. А потом спрашивала у Ларисы наш адрес. Хочет приехать на внука посмотреть. Говорит, одной дом зимой топить дорого и крыльцо просело.
— Лариса адрес не дала?
— Не дала.
Егор осторожно погладил крошечную пяточку сына шершавым пальцем и пошёл к двери. Сегодня надо было сдавать обеденный стол из массива ясеня, а вечером они с дядей Лёней ехали смотреть участок на другом берегу реки — на свои, накопленные.
Когда дверь за ним закрылась, Ксюша взяла с подоконника телефон и открыла контакт «Мама». Последний звонок — два года назад. Она долго смотрела на экран, потом положила телефон экраном вниз на пеленальный столик. Удалять номер не стала.
Свекровь выгнала её со словами «Ты не семья», но не ожидала, чем это обернётся