Двадцать лет на даче
Двадцать лет, как маршрутка.
Туда сюда, Москва дача, дача Москва, багажник забит пакетами и детскими игрушками.
И все это ради того, чтобы мои внуки жили как в рекламе йогурта.
Свежий воздух, ягоды, речка, лягушки, деревянный домик, где всё скрипит не вовремя.
Смешно сейчас.
Лежу в палате, на тумбочке компот в баночке, в сумке халат и зарядка для телефона, а в телефоне тишина.
И только в голове орут детские голоса, как живые.
Первый раз я внука старшего, Илью, на дачу везу, ему два с половиной.
Невестка моя, Лерочка, стоит у машины в своём пуховике до колен и командует, как диспетчер в аэропорту.
— Мам, вы, главное, не перегружайтесь, ладно
— Это ты мне говоришь, пока я твой чемодан с колесиками затаскиваю
— Мам, это не чемодан, это мой личный комфорт, я без него в ресурс не могу войти
У Леры фразы всегда какие то странные.
То ресурс, то токсичность, то какая то личная граница, которую никто не трогает, но она всё равно её защищает.
— Лер, я на дачу еду, а не в Турцию, — ворчу я.
— Мам, ну мало ли, — вздыхает. — У меня список, я всё по списку собрала.
— Илюха где
— Уже в машине, там мультик смотрит, ты же знаешь, без мультика у нас дорога не вывозится.
Заглядываю в машину.
Илья сидит в кресле, ноги торчат, в руках машинка, во рту печенька.
— Баба, ты долго
— Всё, шеф, отъезжаем.
Лера суёт мне пакеты.
— Тут смеси, тут кашки, тут аптечка, тут его любимое печенье, тут влажные салфетки, тут ещё одна аптечка, если первая потеряется.
— Может, Илью домой оставим, а аптечки повезём
— Мам, не шути так, у меня и так тревожность, — говорит серьёзно.
Я сажусь за руль.
Сын, Пашка, целует меня в щёку.
— Мама, спасибо тебе, честно.
— Ты это каждый год говори, я запоминать не успеваю.
— Мы с Лерой без тебя вообще не вывезли бы, у нас же работа, у нас аврал, у нас проекты, дедлайны.
— Я заметила, что можно жить без слов «аврал» и «дедлайн», и ничего, не разваливается мир.
Пашка смеётся.
— Ты просто в другой реальности, мам.
Да, в другой.
Где вместо будильника утром голос внука: «Баба, а поехали смотреть, где муравьи живут».
Те первые лета были как киносериал, только без рекламы.
Я за рулём, внук на заднем сиденье, в радиоприёмнике песни из молодости вперемешку с новыми, которые я не понимаю.
— Баба, а почему у тебя машина старая
— Она не старая, она проверенная.
— А папа говорит, что это ведро.
— Передай папе, что ведро его кормит, возит и не жалуется.
Илья хохочет.
Я чувствую себя полезной и нужной, как хороший чайник в большой семье.
На даче у меня всё отработано.
Ключ под ковриком, в домике прохладно и пахнет деревом, в шкафу чистое постельное, в кладовке банки с компотами, вареньем и огурцами.
Во дворе веранда, стол, старые стулья, один шатается, но родной.
— Баба, а это что, лес
— Это посадка, Илюш.
— А там волки есть
— Там есть папы с пакетами из магазина. Волки сейчас все в телефонах сидят, их не видно.
Я бегаю с ним по участку, показываю, где клубника, где крыжовник, где крапива, куда не лезть, но он всё равно туда лезет.
Вечером звонит Паша.
— Ну как вы там
— Живы.
— Он не плачет
— Он лягушек кормит.
— Чем
— Твоими батончиками полезными.
— Мам, ну ты чего, они же дорогие.
— Значит, лягушки у нас теперь элитные.
Смеёмся оба.
А ночью он уснул у меня под боком, обнял за шею, горячий, потный, счастливый.
И я лежала и думала, что живу не зря.
Потом родилась Маша.
Через три года.
И мы стали ездить всей бандой.
В машине крик, песни, споры, у кого место у окна, хотя им всего по четыре и семь, но им уже принципиально.
— Баба, он меня локтём толкает.
— Баба, Маша на мою игрушку дышит.
— Дышать в другую сторону, оба, — командую.
Лера в городе вздыхает.
— Мам, мы с Пашей тебя в следующей жизни на пьедестал поставим.
— Не надо, я высоты боюсь.
Каждое лето одно и то же.
Они меня привозят к даче, выгружают пакеты, целуют и уезжают обратно в свою взрослую жизнь.
— Мам, если что, ты звони.
— Если что, вы приезжайте.
— Ну мы же на работе.
Уезжают.
А у меня начинается мой сезон.
К обеду я уже три раза сварила макароны, два раза вытерла пол, один раз ругалась на соседского Витьку, потому что он научил моих внуков кидаться шишками.
— Тёть Нин, ну они же дети, — разводит руками Витькина мать, Таня.
— Дети бывают разные.
— Это как
— Есть дети, которые шишками кидаются, а есть дети, по которым этими шишками попадают.
Таня смеётся.
Соседки у меня на даче как хоровод.
У всех внуки, у всех своя история.
— Моя-то вчера заявила, — рассказывает Галя, поправляя футболку. — «Бабуль, ты не обижайся, но у тебя скучно».
— И что ты, — спрашиваю.
— Спросила, где у неё кнопка выключения, пойду, говорю, батарейки новые куплю.
Мы сидим с ними вечером под самовар, делимся новостями, смеёмся и всегда приходим к одной фразе.
— Ну ничего, зато на даче они нас хоть видят, а то в городе эти ваши гаджеты, — вздыхает Люда.
Я тогда даже не спорю.
Мне кажется, что дача всех спасает.
Илья подрастал.
Сначала он носился по участку, как угорелый, бегал за бабочками и лягушками.
Потом ходил со мной в магазин, гордо нёс хлеб.
Потом начал читать.
— Баба, а у тебя интернет есть
— У меня есть Люда из второго домика, она лучше любого интернета, всё знает, кто с кем развёлся, кто чем отравился, где что подорожало.
— Нет, мне настоящий нужен.
Пашка привёз ему модем.
— Мам, ну время другое, ну что ты.
— Я не спорю.
Илья стал сидеть с телефоном.
Но всё равно выходил ко мне в огород.
— Баба, а можно я помидор сорву.
— Можно. Только красный.
— А зелёный почему нельзя
— Потому что всё должно доспеть.
— Это как люди, да
— Типа того. Только люди иногда не поспевают, а дёргаются раньше срока.
Он смотрел на меня серьёзно.
— Папа так иногда делает.
— Папа у тебя горячий.
Маша у меня девочка артистичная.
— Баба, а давай я буду к тебе приезжать навсегда.
— Навсегда у меня только сарай, его никто продать не может, он сам по себе.
— А я буду жить с тобой, а родители пусть там в своём городе.
— Потом вырастешь, замуж выйдешь, ещё надоест твоя баба.
— Не надоест, я тебя в чемодан возьму.
Я смеялась.
От детей любые обещания смешные и сладкие.
Каждое лето мы с ней устраивали «показ мод» из старых тряпок.
— Баба, я принцесса.
— Я тоже, но только уставшая.
Она любила со мной возиться на кухне.
— Баба, а у тебя почему всё вкусное
— Потому что я не экономлю на любви.
— А мама экономит
— Мама у тебя работает, у неё время другое.
Маша часто повторяла: «Когда я вырасту, я каждое лето буду к тебе приезжать, даже если буду очень важная».
Я кивала.
Не потому что верила.
Потому что так положено кивать, когда ребёнок строит воздушные замки.
Годы шли.
Дорога до дачи стала хуже, машины на трассе больше, меня старше.
Спина иногда ныла, ноги жаловались, но я руль не отдаю.
— Мам, может, водитель, такси, трансфер какой нибудь, — предлагал Паша.
— Я что, дерево молодое, чтобы меня пересаживали. Сама доеду.
Мне нравилось, что у меня своё дело.
Что все знают: лето, Нина с внуками на даче.
Планета вращается правильно.
Иногда, правда, обижалась.
В одной из весен Лера позвонила.
— Мам, мы там с Пашей решили.
— Опять что то решили за меня, я узнаю.
— Не начинай. Мы вот что подумали: может, ты тоже куда нибудь слетаешь. Турция, море, вот это всё.
— А внуки где
— А внуки с нами в городе, ну сколько уже можно на даче, им надо развиваться, секции, лагеря.
— То есть вы меня хотите на море, а себя оставить с детьми.
— Мам, ну мы как нибудь.
— Ясен пень, что как нибудь.
Повисла пауза.
— Мам, не обижайся. Я просто подумала, что ты тоже имеешь право на отпуск.
— Я в отпуске двадцать лет, как ваши родились.
— Это не отпуск, это ты пашешь.
— Мне нравится.
И правда нравилось.
Я не из тех, кто жалуется, а потом опять тащит всё на себе.
Я тащу молча и радуюсь.
Потом всё начало меняться тихо.
Без громких сцен.
Илья где то в классе восьмом сказал:
— Баба, а в этом году на дачу я, может, не поеду.
— Это это как, — я аж ложку уронила.
— У нас подготовка, экзамены, репетитор.
— Летом.
— Летом тоже. Я же в профильный класс хочу.
Паша вздохнул в трубку.
— Мам, это важно.
— Я не спорю, что важно. Я спорю, что единственное важное.
Илья поехал ко мне только на две недели.
Всё время с телефоном, с тетрадями, с какими то тестами.
— Баба, не обижайся, ладно.
— На что.
— Ну что я не как раньше.
— Ты и не должен быть как раньше, ты растёшь.
Я говорила это, а внутри что то шуршало.
Как будто кто то мне в груди целлофановый пакет мнёт.
Маша продержалась дольше.
Она приезжала и в девятом, и в десятом.
— Баба, я только не всё лето, ладно.
— Сколько хочешь, столько и будь.
Она таскала с собой какие то толстые книги, записывала в дневничок, делала фото для своих соцсетей.
— Баба, встань вот тут.
— Зачем.
— Фото. Ты у меня будешь «дачная богиня».
— Я больше на землекопа похожа.
Иногда она зависала в телефоне и отвечала коротко.
— Как дела, Маш.
— Нормально.
— А что читала.
— Да там одно.
Но по ночам она всё равно приходила в мою комнату.
— Баба, я у тебя посплю.
— Давай.
— А ты меня не бросишь.
— Я тебя куда бросать собралась, на помойку что ли.
— Ну мало ли.
— Не выдумывай.
Она засыпала, а я лежала и думала, как мне повезло.
Последнее «настоящее» лето было, когда Маше исполнилось шестнадцать.
Я этого тогда не знала, конечно.
Они приехали как обычно.
Сумки, пакеты, разговоры, Лера в очках, Паша в шортах, Илья уже высоким стал, голос грубый.
— Баба, смотри, я тебя перерос.
— Ты меня лет с пяти перерос, просто сейчас официально.
Маша обнимает.
— Баба, я соскучилась.
— Я тоже.
Через неделю Илья уехал в город, сказал, что ему надо «подтянуться по профильным».
Мы с Машей остались вдвоём.
Она бегала купаться, загорала, слушала музыку.
В один из вечеров, когда мы сидели на веранде и ели арбуз, она сказала:
— Баба, а если я поступлю в Питер, ты ко мне в гости приедешь.
— Доеду как нибудь. Я ж не дерево.
— Ты у меня герой.
Я улыбнулась, но внутри уже щемило.
Понимала, что её детские лета заканчиваются.
Потом начались «семьи, дела, экзамены».
Сначала Илья поступил в вуз.
Лера написала в чат семьи:
— У нас радость, Илюха поступил.
Я ему позвонила.
— Ну что, студент.
— Баба, привет.
— Гордиться мне тобой можно.
— Можно.
— На дачу поедешь
— Не знаю, баб, у нас сейчас тусовка, потом, может, подработку возьму, надо на жильё копить.
Первый раз он не приехал вовсе.
Я тогда всё равно поехала на дачу.
Пашка говорил:
— Мам, ну останься ты летом в городе, давай мы тебе абонемент куда нибудь купим.
— Куда вы меня только не собираетесь купить, прям распродажа Нины Константиновны.
Я поехала одна.
На даче было тихо.
Соседские внуки приезжали, смеялись.
— А твои где, Нинка, — спрашивала Люда.
— Мои занятые. Вон, учатся, работают, мир спасают.
— Ну, значит, мы тебя попортим.
Мы собирались у Люды, у Гали, у Тани.
Слушали истории про чужих внуков, делились фотографиями в телефонах.
Я тоже показывала.
— Вот, Илья с друзьями.
— Красивый парень. Девчонок, наверное, отбоя нет.
— Вот, Маша в каком то музее.
— Тонкая девчонка, на актрису похожа.
Смешно, да.
Чужие тёти больше знают про моих внуков по фото, чем они про мои огурцы и клубнику.
Потом «занята» стала Маша.
— Баба, ты не обижайся, ладно.
— Я ещё не согласилась, а ты уже просишь.
— У нас экзамены, потом я собираюсь поступать, потом подработка, я ж не могу всё бросить.
— Я не прошу всё бросить.
— Ну да, но если приеду к тебе, у меня всё выпадет из графика.
График.
В моей молодости график был только на работе, а дома просто жизнь.
Лера подключилась.
— Мам, ну не дави на детей.
— Я чем давлю, весом что ли.
— У них такая нагрузка, ты не представляешь.
— Они живые, вижу по фотографиям.
Я понимала, что отстаю от их скорости.
Что у них сейчас марафон, у меня уже прогулка.
В то лето я поехала на дачу, но уже не жила там всё лето.
Туда сюда каталась, то на неделю, то на три дня.
Как будто примерялась к новой жизни.
А потом я упала.
Ничего особенного.
Шла к шкафу, закружилась голова, пол под ногами поехал.
Очнулась уже на полу.
Лежать было неудобно, но тело как будто не моё.
Хорошо, что соседка с площадки, Зина, заглянула.
— Нинка, ты чего.
— Лежу, — говорю.
— Это я вижу. Встать можешь.
— Что то не очень.
— Всё, не геройствуй, вызываем скорую.
Я хотела возразить, но язык не слушался.
Потом приехали люди в форме, вопросы, какие то бумажки.
Паша примчался в больницу уже когда меня в палату положили.
— Мам, ты как.
— В халате, как видишь.
— Ты меня пугаешь.
— Я сама себя пугаю.
Доктор сказал, что «перенервничала, возраст, давление, надо полежать, понаблюдать».
Я слушала, кивала.
Ночью было страшно.
Не от уколов, не от капельниц.
От тишины телефона.
Утром я попросила Пашу:
— Слушай, позвони детям.
— Уже.
— Пусть приедут хоть на час.
— Мам, я всё понимаю, но у них.
— Я знаю, у них учёба, работа, экзамены, график, космическая станция, всё.
— Мам.
— Я в больнице лежу, Паш.
— Я с тобой.
— Я знаю. Но я хочу их увидеть.
Он вздохнул.
— Ладно, попробуем что то придумать.
Через пару часов зазвонил телефон.
Илья.
— Баб, привет.
— Привет, студент.
— Папа сказал, ты в больнице.
— Ну, тут кормят и укладывают, красота.
— Слушай, баб, я сейчас вообще завален.
— Я тебя не на стройку зову, я просто сказать хотела, что я тут.
— Я знаю. Я очень волнуюсь.
— Приезжай.
— У нас сессия, потом проект закрываем, я реально не выхожу.
— Ты рядом живёшь, Илья.
— Ну да, но у нас всё расписано.
Я замолчала.
— Баб, давай так, как выберусь, сразу к тебе заскочу.
— Понятно.
Слово «заскочу» меня ударило.
Как на минутку в магазин.
Через час позвонила Маша.
— Баба, ну ты даёшь.
— В смысле.
— Лечь в больницу и даже не предупредить меня.
— Я сама не знала по плану.
— Как ты.
— Лежу. Капают.
— Меня на практике не отпускают.
— Я тебя пока никуда не зову.
— Я бы приехала, правда.
— Но.
— Но у нас отчёт, куратор зверь, если я сорвусь, мне потом это аукнется.
Слушала её и думала, что жизнь нас рассаживает по разным вагончикам.
— Баба, ты не обижайся.
— Я попробую.
Она замолчала.
— Я тебе голосовые буду записывать.
— Записывай.
Повесила трубку.
Паша сидел рядом на стуле.
— Ну что, — спросила я.
— Мам, ну ты же знаешь, какие сейчас дети.
— Я не знаю, какие сейчас дети. Я знаю, какие были мои внуки.
— Время другое.
— А я уже другая, да.
Он промолчал.
Ночью я не спала.
На соседней кровати ворочалась женщина, стонала.
— У тебя как, — спросила тихо.
— Да ничего. Старая уже.
— Дети есть.
— Сын в Подмосковье, дочка в Тюмени.
— Приезжают.
— Сын вчера был, яблоки привёз, дочка звонит.
— Хорошо.
— А у тебя.
— У меня все заняты.
Она усмехнулась.
— Классика.
На третий день меня перевели в другую палату.
Там оказалось веселее.
Баба Валя рассказывает анекдоты, медсестра Оксана шутит, что мы тут «санаторий бесплатный открыли».
— А вы чего такая грустная, — спрашивает Оксана, пока меряет давление.
— Я. Я как то не ожидала, что можно так.
— Как.
— Двадцать лет возить, кормить, одевать, лечить, а потом лежать тут и думать, приедут или нет.
Оксана фыркает.
— Вы как в сериале каком.
— Я в жизни.
— Так и живут все, вы не одна.
Баба Валя вмешивается.
— А ну не ной, — говорит. — Расскажи лучше, как ты там на даче с внуками.
И понеслось.
Я рассказываю, как Илья боялся жабы, а потом с ней подружился.
Как Маша лазила по вишне и рвала мои пакеты.
Как мы всей толпой соседских детей устраивали «олимпийские игры» на старых ведрах и лавках.
— А я им мыльные пузыри надувала, а они бегали, ловили, падали, — говорю и смеюсь.
— Ох, красота, — вздыхает баба Валя.
— А как мы с Машкой моды показывали, — продолжаю. — Она надела мой халат, заколки три штуки, и ходит по веранде, как по подиуму.
Оксана улыбается.
— Слушайте, да вы что, блог вести можете, вам подписчики налетят.
— Какие ещё подписчики, — машу рукой.
— Такие. Народ любит реальные истории.
— У меня все истории реальные, других не запасла.
Я чувствую, что, пока рассказываю, мне легче.
Как будто эти лета оживают, как кино в голове.
На четвёртый день пришла Зина.
Моя соседка с площадки.
— Нинка, ну ты даёшь, — ставит пакет на тумбочку.
— Я, главное, без макияжа, даже не позвонила заранее.
— Нашла, чем хвалиться. Я тебе тут йогурты взяла, фрукты, журнал.
— Ты у меня как служба доставки.
Сели.
— Паша заезжал.
— Был.
— Внуки что.
— У них всё расписано.
— Занятые.
— Очень.
Зина смотрит на меня внимательно.
— Ты только не начинай из этого трагедию делать.
— Я не делаю. Она сама делается.
— Знаешь, моя Светка тоже когда то у бабки лето за летом торчала.
— И.
— И сейчас вспоминает, как лучшие годы. Говорит, если бы не бабка, с ума бы сошла с нами.
— А к бабке ездила, когда та в больнице лежала.
— Один раз всего. Но не в этом дело.
— А в чём.
— В том, что то лето у неё внутри осталось. И ты у своих внутри сидишь, хоть они и не догадываются.
Я руку на одеяле сжала.
— Они не помнят толком, Зин.
— А ты думаешь, мы помнили, как нас в коляске возили. А всё равно что то тёплое осталось.
Я молчу.
Не потому что согласна или нет.
Потому что говорить не хочется.
В тот же день позвонила Маша.
— Баба, я нашла наши фотки.
— Какие.
— Где я в твоём халате и в шляпе.
— А, звезда моя.
— Я, оказывается, всегда любила позориться.
— Это называется светиться.
— Я их в сторис выложила.
— В какие ещё сторис.
— Ну, это когда люди смотрят и реагируют.
— И что, реагируют.
— Пишут, что у меня самая крутая бабушка.
Я застыла.
— Ты мне показала бы, — тихо говорю.
— Я приеду и покажу.
— Когда.
— Ну, как разгребусь.
Слово «разгребусь» легло рядом с «заскочу».
Как два приятеля.
Вечером Илья прислал сообщение.
«Баб, выздоравливай. Ты у меня вообще супер. Я часто летом дачу вспоминаю. Там так классно было».
Я долго смотрела на экран.
Потом написала:
«Я тоже помню. У меня таких лета много».
Он поставил смайлик.
В палате Оксана снова зашла с тонометром.
— Как настроение.
— Нормальное. Мне тут написали, что у меня супер.
— А вы и есть супер. Вы с утра три истории рассказали.
Баба Валя кивает.
— Я, между прочим, теперь знаю, как правильно детей по даче расселять, — шутит.
— Как.
— Одного в огород, другого в речку, третьему книжку.
Мы смеёмся.
На пятый день Паша пришёл уставший.
— Мам, прости, на работе закрутили.
— Ты мне чай купил.
— Купил.
— Значит, не всё так плохо.
Сел на стул, помолчал.
— Я с Илюхой говорил.
— И.
— Он правда переживает.
— Переживать и приехать — разные упражнения.
— Мам.
— Что.
— Ты их не меряй по себе.
— Я их по даче меряю.
Он улыбнулся краешком губ.
— Ты серьёзно считаешь, что если бы твоя бабушка лежала в больнице, ты бы всё бросила и побежала.
— Я не знаю. В наше время до больницы ещё дозвониться надо было.
— Вот.
Мы помолчали.
— Мам, можно я честно скажу.
— Давай, авансом прощаю.
— Ты им столько дала, сколько могла.
— Я не спорю.
— И ты продолжаешь от них ждать так же.
— А ты не ждёшь от них ничего.
— Я жду, но по другому.
— Это как.
— Что они живут свою жизнь.
Я посмотрела на него.
Мой мальчик, которому я когда то колготки наизнанку надевала и ругала за двойки.
Теперь сидит, такой взрослый, и учит меня, как правильно ждать.
— Ты меня прости, — выдохнул Паша.
— За что.
— За то, что я тебе их на голову сгрузил, а теперь тебе же и больно.
— Я сама соглашалась. Никто меня силком на дачу не тащил.
— Но мы привыкли, что ты как служба спасения.
— Вон, даже скорую без меня вызвали. Прогресс.
Он усмехнулся.
Потом взял меня за руку.
— Мам, ты для них не так заметна, как для меня.
— Приятно, конечно, но не сильно утешает.
— Ты мне детство спасла, а им дала каникулы.
Фраза странная.
Но где то глубоко отозвалась.
Вечером, когда в палате все разошлись по своим мыслям, я лежала и вспоминала.
Не по годам, не по порядку.
Как пёстрый платок, где один угол затрёпан от времени, другие ещё яркие.
Илья в резиновых сапогах, которые больше его головы.
Он идёт по лужам и орёт:
— Баба, смотри, море.
Маша в моём старом халате, вертится перед зеркалом.
— Баба, я красивая.
— Ты шумная, но красивая.
Как они вдвоём ссорятся из за лопаты.
— Это моя.
— Нет, моя.
— Деточки, успокойтесь, у бабушки ещё две есть, я запасливая.
Как мы втроём стоим в очереди в местный магазин, а продавщица Лида шепчет:
— Нин, ну ты монстр. Двоих внуков на себе тащишь.
— Не монстр, а касатка. Большая и полезная.
Я улыбаюсь в темноте.
Всё это было.
Каждый раз, когда я рубила укроп, мазала им комариные укусы, стирала их майки, ругалась за разбитую посуду, я жила.
И они жили.
Просто теперь у них другая серия.
А у меня всё та же, только без массовки.
На шестой день Оксана заходит и говорит:
— Так, Нина Константиновна, вы тут всех заговариваете, скоро нас выписывать начнут, чтобы вы людей не организовали в профсоюз, — хмыкает.
— Поздно, — отвечаю. — Мы уже ячейку создали.
— Это какую.
— Дачно палаточную.
— О, это опасно, — улыбается. — Вы сейчас всех заразите своими историями, они домой вернутся и начнут мебель переставлять и варенье варить.
Баба Валя смеётся, держится за живот.
— Пусть, — говорю. — Главное, чтобы не забывали, где ложки лежат.
Оксана меряет давление, дёргает шланг.
— Нормально у вас, — говорит. — Жить будете.
— Я и не собиралась останавливаться.
После обеда Паша опять приезжает.
С портфелем, как школьник, только седина на висках.
— Мам, новости есть, — садится.
— Какие.
— Тебя хочут домой через пару дней.
— Хочут, говоришь. Прям дефицит меня тут.
— Не юродствуй, — улыбается.
Молчим немного.
— Детям звонил, — говорит.
— Отчёт.
— Илюха сегодня до ночи в универе, какие то лабораторные закрывают.
— Понимаю, химия важнее бабки.
— Мам.
— Ладно. Что Маша.
— Маша на подработке, у них аврал.
— У вас это семейное, вижу, — вздыхаю.
Паша смотрит, мнёт ремешок портфеля.
— Они говорили, что переживают.
— У меня, знаешь, от переживаний ни одно яблоко на даче не выросло. Все от лейки.
Он смеётся коротко.
— Мам, ты чего хочешь, прям скажи.
Я думаю.
Вариантов вроде много, а в горле один.
— Я хочу их увидеть не в телефоне, — говорю.
— Я понимаю.
— Чтобы живые, в дверях стояли. Хоть на десять минут.
— Я попробую ещё раз.
Смотрю на сына.
— Ты тут при чём, Паш. Это мне с ними свои дела разруливать.
— Ты же им не скажешь так, как мне.
— Я им много чего говорила. Про шапку, про тапки, про кашу. Не очень они слушают.
Он вздыхает.
— Ладно, пойду их доставать.
— Не дави сильно. А то ещё ко мне лечь придётся от стресса.
Вечером телефон пищит.
Сообщение от Маши.
«Баба, ты сердишься»
Я долго смотрю на эти два слова.
Отвечаю:
«Я соскучилась»
Секунда, вторая.
«Я тоже. Я сегодня полдня наш альбом листала. Там такой кадр, где ты на табуретке стоишь и занавеску вешаешь, а я снизу держу. Папа сфоткал»
Читаю и чувствую, как внутри что то шевелится.
«Ты маленькая была, как табуретка»
Ответ приходит сразу:
«Я была смелая. Я думала, если ты упадёшь, я тебя поймаю»
Я закрываю глаза.
В груди то самое шуршание пакета, только уже не так больно.
Пишу:
«Сейчас моя очередь тебя ловить. Хоть на расстоянии»
Она ставит сердечки.
Через пару минут звонок от Ильи.
— Баб, сорян, что редко, — сразу с ходу.
— Ты как всегда, с извинений начинаешь.
— Я просто думал, ты спишь.
— В моём возрасте спишь, когда неинтересно, а тут у меня палата весёлая.
Он смеётся.
— Папа сказал, ты хочешь, чтобы мы приехали.
— Я не хочу, я мечтаю, — вырывается.
— У меня правда завал.
— Я знаю.
— Но я сегодня домой еду мимо твоей больницы.
— Ну.
— Если я забегу на пять минут, ты не рассердишься, что мало.
Я замолкаю.
— Ты серьёзно, — наконец спрашиваю.
— Да. Только я сейчас как есть, в джинсах, без торта.
— Мне торт не нужен. Мне нужен ты, хоть куском.
Он улыбается в трубку, это даже слышно.
— Я напишу, как буду у входа.
Кладу телефон на тумбочку.
Сердце колотится не по возрасту.
Баба Валя поднимает голову.
— Жених позвал, что ли, — подмигивает.
— Почти. Внук.
— Ну, это ещё лучше.
Минут через двадцать телефон снова пиликнул.
«Я у входа. Где тебя искать»
Я жму кнопку вызова медсестры.
— Оксан, у меня там родственник потерялся, — говорю.
— Какой.
— Высокий, лохматый, думает, что уже взрослый.
— Поняла, — смеётся. — Сейчас поймаем.
Через пару минут дверь открывается.
На пороге стоит парень.
Тот самый мой, внук.
В джинсах, с рюкзаком, взъерошенный.
— Баба, — говорит тихо.
И у меня внутри что то встаёт на место.
— Заходи уже, — машу рукой. — А то все подумают, что ты из кино заблудился.
Он заходит, неуклюже целует в лоб.
— Ты похудела, — шепчет.
— Мне тут диету устроили. Халява.
Садится на край кровати, смотрит по сторонам.
— Нормально у тебя тут.
— Курорт. Только лежать много заставляют.
Он улыбается, потом лицо серьёзное.
— Я ехал и думал, как я раньше к тебе на дачу собирался. Сутки за три уже чемодан паковал.
— Я помню. Ты в него половину своих машинок втрамбовывал.
— Я тогда думал, что дача это какая то обязаловка. Типа летом все уезжают.
— Так и было.
— А сейчас понимаю, что у меня там лучшее вообще.
Я моргаю.
— Попозже понял, да.
— Поздно, но понял, — кивает.
Смотрит на мои руки.
— Прости, что не сразу приехал.
— Прости, что я тебе в детстве шапку натягивала до подбородка. У всех свои косяки.
Он смеётся, опускает голову мне на плечо, как в детстве.
Только теперь тяжёлый, плечо ноет, но мне не жалко.
— Ты не умирай, ладно, — шепчет.
— Некогда мне. У меня огурцы.
Он фыркает.
— Ты же их сейчас не поливаешь.
— Зато внуки добрались. Тоже достижение.
Сидим молча какое то время.
Он листает телефон, показывает.
— Смотри, это я на практике.
— Вижу. Не пропал.
— Это мы с ребятами в парке.
— Все живые.
— А это, — заминается. — Это я прошлым летом был с друзьями на турбазе.
Турбаза.
Вот где мой конкурент.
— Баба, я тогда тебе не сказал, потому что боялся, что ты обидишься.
— Что я, зверь, что ли.
— Ну ты любишь свою дачу.
— Я и вас люблю. И ничего, справляюсь.
Он вздыхает.
— Там всё не так. Там просто шумно и смешно. А у тебя дома.
Я отмечаю про себя это слово.
— Где.
— На даче. Там по другому.
Оксана заглядывает в палату.
— Так, посетитель, у вас ещё минут пять, потом бабушку на процедуры.
— Я быстро, — кивает он.
Поворачивается ко мне.
— Баба, давай, как тебя выпишут, я тебя сам отвезу на дачу.
— Ты.
— Я. Я уже не тот пацан, который лягушек боялся. Я тебе буду водителем.
Я некоторое время молчу.
— Машину не угробишь.
— Я аккуратный.
— Посмотрим, — говорю.
И чувствую, как внутри чуть чуть теплее.
Когда он уходит, палата будто пустеет, хотя людей столько же.
Баба Валя первым делом:
— Ну, красавец у тебя.
— Я его с акций по скидкам не собирала, сама вырастила, — бурчу.
Оксана улыбается.
— Видите, не забыли.
— Не забыли. Но пришлось напомнить, — отвечаю.
Ложусь.
Голова гудит, но как то по другому.
Перед глазами опять дача.
Не больница, не палата, а этот мой старый дом, стол, банки, тряпки, ведра.
И я вдруг понимаю, что все те лета, которые я им устраивала, были не только им.
Они мне тоже достались.
Я там тоже ребёнком была. Пускай взрослым, с кастрюлями, с ведром и полотенцем, но всё равно ребёнком.
Внуки вырастают.
Они распоряжаются своим временем, как умеют, под свои эти дедлайны, графики и прочие страшные слова.
А у меня в голове ни один их аврал не живёт.
У меня там Илюха в сапогах и Маша в моём халате.
И этого у меня точно никто не забирает.
Оксана возвращается с тележкой.
— Ну что, Нина Константиновна, поедем.
— Куда в этот раз.
— По расписанию.
— Давай, — киваю.
Она подкатывает эту свою технику, а я, опираясь, сажусь, чувствую, как ноги чуть дрожат.
— Справишься, — говорит.
— Я на дачу с двумя внуками справлялась. С твоей тележкой как нибудь уж, — огрызаюсь.
Она смеётся.
И пока мы едем по коридору, я держу в кармане телефон.
Внутри там, рядом с платком и таблетками, лежат их сообщения.
Те самые две строчки: «Я часто летом дачу вспоминаю» и «У меня самая крутая бабушка».
Я пальцами чувствую пластик, как будто держусь за перила.
И в этот момент мне спокойнее.
Не потому что всё наладилось и все вдруг кинулись ко мне.
А потому что то лето, когда Илья кормил лягушек дорогими батончиками, и то лето, когда Маша собиралась меня в чемодан, никуда не делось.
Оно у меня под кожей.
Как шрам, только тёплый.
И сейчас, когда катят эту коляску, я не бабка, которая лежит одна в больнице.
Я та же самая, с ведром, с криком:
— Дети, идите есть, остынет же.
Просто дети пока не слышат.
Гул у них свой.
Но голос у меня никуда не делся.
Он живой.
И это меня почему то держит лучше всяких поручней.
— Квартиру бабушки — на авантюры твоего брата? Нет, дорогой, это не семья, а дойная корова для твоей родни!