— Мам, мы в субботу приедем. С Алиной. Торт привезём.
— А дети?
— Детей у тёщи оставим. Разговор есть.
Римма Леонидовна положила трубку, надела очки и открыла амбарную книгу. Она вела её с тех пор, как ушла на пенсию: приход, расход и, отдельной колонкой, «события». Привычка осталась с комбината: если что-то не записано, считай, этого не было.
«11 марта. Костя. Суббота, с тортом, без детей. Разговор».
Подчеркнула слово «торт». Подумала и подчеркнула второй раз.
С тортом Костя последний раз приезжал девять лет назад. Тогда ему надо было, чтобы мама «просто постояла поручителем, чистая формальность». Кредит он, правда, выплатил, этого не отнять, но Римма Леонидовна два года вздрагивала от каждого звонка с незнакомого номера.
Она сняла со стены деревянные счёты, которые висели у неё над столом как икона, щёлкнула пару раз костяшками, просто чтобы успокоиться, и повесила обратно. Двадцать лет она сводила на них баланс текстильного комбината, пока в бухгалтерию не поставили компьютеры, и ещё одиннадцать проработала уже при компьютерах. А счёты забрала домой, когда уходила. Рука не поднялась оставить.
Жила Римма Леонидовна в пристройке. Звучит солидно, а на деле это двадцать два метра: комната, кухонька с плиткой, печка-голландка и тамбур, где зимой стоят ведро с углём и валенки. Туалет «скворечник» за смородиной. Вода в колодце на общем дворе. Мылась в тазу, а раньше по субботам ездила в город к Косте. Потом Алине это стало «не очень удобно», и Римма Леонидовна ездить перестала.
Четыре года назад, когда родилась Сонечка, Римма Леонидовна переписала на Костю свою двушку на Свердлова. Дарственной, без всяких условий.
— Мам, ты уверена? — спросил тогда Костя, а глаза у него уже были такие счастливые, что отказаться было бы как ребёнка по рукам ударить.
— Уверена. Вам с двумя детьми в съёмной однушке тесно, а мне на природе лучше.
Подруги крутили пальцем у виска.
— Римма, ты ж бухгалтер! Кто ж при жизни отдаёт?
— Я, — отвечала Римма Леонидовна. — Бухгалтер не тот, кто всё себе. Бухгалтер тот, кто знает, где у него что лежит.
Дачу в Сосновке строил ещё свёкор, а потом её разумно поделила свекровь, Зоя Михайловна, царство ей небесное. К большому дому пристроили две пристройки, каждую со своим входом и со своим куском земли: одну для старшего сына Лёвы, Римминого мужа, другую для младшего, Гены с Людой. Оформили всё как положено, как дом блокированной застройки, у каждого блока свой участок и своя бумага. Старый дом с русской печью, где летом все сходились на чай, двор с колодцем и гостевой домик, бывшую баню, которую Гена когда-то переделал под летнюю спальню, Зоя Михайловна оставила в общей долевой собственности.
— Гостевой — для внуков, — говорила свекровь. — Подрастут, будет где с девушками летом пожить. А чтоб родня не грызлась, у каждого должен быть свой порог.
Лёвы не стало семь лет назад. Его пристройка с двенадцатью сотками земли по наследству перешла к Римме, Костя тогда сам отказался от своей доли в пользу матери. «Мам, это твоё, мне не надо», — сказал он у нотариуса. Это было последнее, что у неё осталось своего. Пенсия, пристройка, двенадцать соток и сорок лет привычки всё сверять.
На прошлой неделе у колодца Люда, жена Гены, выдала новость дня:
— Денис-то наш с Кристинкой всё. Разводятся.
— Жалко, — сказала Римма Леонидовна. — Хорошая вроде девочка.
— Хорошая, как же! Квартиру делить собралась! Ничего, Денису есть куда. В гостевой его поселим, а там видно будет.
Вечером позвонила Алина, хотя невестка звонила свекрови примерно раз в квартал, на день рождения и на Новый год.
— Римма Леонидовна, вы там скажите Людмиле Петровне, что на гостевой мы уже рассчитываем. Мои родители летом с детьми будут сидеть, им где-то надо жить.
— Алина, домик общий, для обоих внуков. Это вы между собой решайте.
— Ну вот я вам и говорю!
Через день у калитки опять стояла Люда, на этот раз с нехорошим блеском в глазах.
— Слушай, Рим. Ну раз Алинка гостевой себе тянет, может, Денис пока к тебе? У тебя ж две комнаты, тебе одной столько зачем?
— У меня одна комната и кухня, Люда.
— Ну вот! Кухня тебе и останется, а в комнате Денис. Ты ж всё равно целыми днями на кухне.
Римма Леонидовна аккуратно закрыла калитку и вечером записала в книгу: «Люда. Денис в мою комнату. Я на кухню». Перечитала и засмеялась, хотя смешно ей не было. Делили её комнату так спокойно, будто она была шкафом в общем коридоре.
Торт оказался из той кондитерской на Кирова, где ценники пишут мелко, чтобы покупатель не падал в обморок прямо у витрины: ягоды под зеркальной глазурью, золотые крошки, коробка с бантом. Чек Костя забыл под крышкой. Римма Леонидовна его, конечно, увидела: три тысячи четыреста. Почти столько у неё в среднем уходило в месяц на уголь.
— Мамуль, ты как? Печка не дымит? — Костя чмокнул её в щёку и сел на табуретку, коленями чуть не до подбородка.
Алина огляделась, держа сумочку на весу, будто боялась поставить её на пол.
— Уютненько у вас.
Чай пили из чашек с петушками. Торт Римма Леонидовна разрезала, но себе не положила: сахар у неё последний год был повышенный, и терапевт велел сладкое забыть. Костя это знал, но, видимо, забыл.
— В общем, мам, — Костя переглянулся с женой. — Ситуация такая. Я хочу своё дело открывать. Автодром, площадку для практики. Сейчас все ученики платят за площадку чужому дяде, а можно самому.
— Хорошее дело, — сказала Римма Леонидовна.
— Нужен кредит, — вступила Алина ровным голосом, будто читала с листа. — На бизнес банки без залога сейчас не дают. Квартира у нас уже в залоге по рефинансированию, её второй раз не заложишь.
«Какое рефинансирование, квартира-то подаренная», — мелькнуло у Риммы Леонидовны, но она промолчала.
— А у тебя земля, — подхватил Костя. — Двенадцать соток. Банк под землю даст. Только надо, чтобы собственником был я. Оформим дарственную в МФЦ, это формальность. Чистая формальность, мам! Через год кредит закрою, и сразу всё обратно на тебя.
— Вы даже ничего не почувствуете, — сказала Алина. — Как жили, так и будете жить. Мы же не выгоняем.
— «Не выгоняем», — повторила Римма Леонидовна. — Это хорошо.
Говорили они по очереди, гладко, без единой запинки. Так на комбинате выступали на планёрке те, кто вчера весь вечер репетировал перед зеркалом. Римма Леонидовна таких за версту узнавала: у честного человека речь спотыкается, а у подготовленного течёт, как по жёлобу.
— А банк какой? — спросила она.
— Сбер, — сказал Костя.
— ВТБ, — сказала Алина.
Одновременно.
Пауза повисла такая, что стало слышно, как в печке шуршит прогоревший уголь.
— Ну, мы ещё выбираем, — Костя потёр шею. — Условия сравниваем.
— А когда тебе эта идея пришла? С автодромом?
— Да вот после Нового года. В январе прижало, ученики жаловаться начали.
— В январе, — кивнула Римма Леонидовна. — Хорошо.
— Мам, ну ты чего как следователь? — Костя рассмеялся, но как-то нервно. — Мы ж не чужие.
— Я не следователь, Костенька. Я бухгалтер. Мне подумать надо.
— А чего тут думать? — Алина поставила чашку чуть резче, чем надо. — Это же для семьи. Для внуков, в конце концов.
— Вот для внуков и подумаю. Документы мне привезите: что банк просит, какой договор, какой процент. Я посмотрю.
— Какие документы, мам?! В МФЦ подписать, и всё!
— Вот я и посмотрю, что подписать.
Уехали они через час, торт оставили. Римма Леонидовна стояла у окна, смотрела, как Костина машина буксует в мартовской колее, и думала, что «нет» она так и не сказала. И «да» тоже. И что так, наверное, правильно.
В книгу записала: «Банк: Сбер / ВТБ. Одновременно. Идея с января».
Торт она отнесла Нонне Ефимовне. Не пропадать же такой красоте.
Нонна жила через забор, в летней кухне с печуркой. Большой дом на её участке три года назад перестроили дочка с зятем: обшили сайдингом, поставили новые окна, подвели тёплые полы. Сама Нонна Ефимовна, бывший провизор, женщина в своё время грозная (её вся Сосновка боялась, потому что без рецепта она в аптеке ничего не давала), теперь кипятила воду кипятильником в шестиметровой кухоньке с окошком на компостную кучу.
— Ой, Римма, какой торт! Это же целое состояние! — Нонна ахнула и сразу полезла за ножом. — По какому поводу?
— Сын хочет, чтобы я ему землю подарила. Формальность. Через год вернёт.
Нонна Ефимовна положила нож.
— Через год, говоришь?
— Через год.
— А мне Светка тоже говорила: «Мам, перепиши, нам так легче с ремонтом, газ проводить, разрешения всякие. Формальность». Я и переписала. А потом зять сказал, что в доме теперь «стиль», а я со своим комодом в этот стиль не вписываюсь. Комод, Римма, слышишь? Комод не вписался. И я вместе с ним.
Она посмотрела в окошко, где на ветру поскрипывали закрытые на зиму ставни большого дома.
— Они до мая не приедут. А я в своём доме даже свет включить не могу, ключей нету. Говорят, «чтоб счётчик не мотала».
— Нонна, ну может, ты сама…
— Что сама? В суд на дочь? Я ей сама дарственную подписала. Светка к нотариусу повела, «чтоб надёжнее». Нотариус меня ещё спрашивал: «Вы понимаете последствия?» А я ему: «Это же дочь!» Вот и вся моя юридическая грамотность.
Нонна ела торт, а Римма Леонидовна пила пустой чай и смотрела, как соседка аккуратно выбирает с глазури золотые крошки.
— Кислые ягоды, — сказала Нонна. — А сверху сладко до звона в зубах. Как вся эта их формальность.
На прощание она взяла Римму за рукав:
— Ты только не подписывай сразу. Ты ж у нас умная. Это я доверчивая.
— Ты не доверчивая, Нонна. Ты мать.
— Вот это, Римма, и есть самое дорогое образование.
Звонить начали уже на следующий день, по очереди, будто кто-то составил график дежурств.
Первым позвонил Гена.
— Рим, привет. Ты это… Костька говорит, ты упираешься?
— Я не упираюсь, Гена. Я думаю.
— А чего думать? Нам с тобой сколько осталось? Мы уже на ярмарке жизни своё отторговали, Рим. Пусть молодые строятся.
— Строятся? — переспросила Римма Леонидовна.
— Ну… это… развиваются. Бизнес там. Я ж в общем.
Через час позвонила Люда.
— Рим, я не вмешиваюсь, но скажу как женщина: в гроб карманов не шьют. Ты сына обидишь, а он потом к тебе на могилу ходить не будет. Свой же, не чужой человек!
— Люда, а ты свою пристройку Денису переписала?
— Ты что, с ума сошла? Нам ещё жить и жить!
— Вот и мне, Люда, ещё жить и жить.
Вечером позвонила двоюродная сестра покойного Лёвы из Рыбинска, которую Римма последний раз видела на поминках.
— Риммочка, я вот слышала… Ты ж всегда была такая разумная. Кровь-то не водица. Подпиши ты им, господи, чего тебе стоит?
«Двенадцать соток мне стоит», — подумала Римма Леонидовна, но вслух сказала:
— Спасибо, Тоня, что позвонила. Я подумаю.
Записала в книгу: «Гена, Люда, Тоня (Рыбинск). Все в курсе. Значит, обсуждали заранее». Потом подумала и дописала: «Гена сказал “строятся”».
В понедельник с утра, пока голова свежая, она позвонила Ларисе Чуйковой. Лариса когда-то сидела у неё в отделе на расчёте зарплаты, а теперь работала кредитным экспертом в банке и до сих пор каждое Восьмое марта поздравляла бывшую начальницу открыткой с котиками.
— Римма Леонидовна, родная! Сколько лет!
— Ларочка, вопрос у меня профессиональный. Бизнес-кредит под залог участка в деревне, сорок километров от Ярославля. Дают?
Лариса помолчала. Потом ответила тем ровным голосом, каким говорят люди, которые подобные истории слышат каждую неделю:
— Под деревенскую землю бизнес-кредит вам вряд ли кто даст, Римма Леонидовна, банки такой залог не любят. А вот на строительство частного дома ипотеку дают, только земля должна быть в собственности заёмщика или созаёмщика. Вас по возрасту в созаёмщики уже не возьмут, значит, участок надо переписать на них. Пока он в залоге, без согласия банка его никому не передаришь, а ипотеку берут лет на двадцать, не на год. И дарение назад не отыграешь, отменить его можно только в исключительных случаях, которые прямо в законе перечислены.
— Спасибо, Ларочка.
— Римма Леонидовна, у вас всё хорошо?
— Пока да. Именно что пока.
Положив трубку, она долго сидела и смотрела на счёты. Строительная ипотека. Земля на заёмщике. «Строятся», — сказал Гена.
Потом достала планшет, который ей подарили на шестидесятипятилетие «чтобы внуков по видео смотреть» и который у неё в основном шёл на кроссворды, и открыла «Авито».
Свою квартиру она узнала по третьей фотографии. Кухня. Гарнитур цвета «белёный дуб», который они с Лёвой покупали в девяносто восьмом и три месяца на него откладывали. На дверце углового шкафчика скол: это Костя в пятом классе запустил туда кроссовкой.
«2-к. квартира, 54 м², ул. Свердлова. Собственник. Срочно».
Размещено двенадцатого октября.
— В январе, значит, прижало, — сказала Римма Леонидовна вслух пустой кухне. — В январе.
Она нашла в книге ноябрь. Двадцать шестого ноября Костя ей звонил, поздравлял с днём рождения, говорил: «Мам, у нас всё отлично, дети болеют, а так всё отлично». Ни слова про квартиру. А объявление к тому времени висело уже полтора месяца.
Раз уж планшет был включён, она зашла во «ВКонтакте». Страницу Алины найти было нетрудно: «Алина Ветлугина. Дизайн интерьеров. Создаю дома, в которых хочется жить».
Пост от двадцатого ноября: «Ну что, друзья, рассекречиваю! Проект НАШЕГО дома готов!!! Участок есть, стартуем весной! 160 квадратов счастья, терраса на юг, второй свет, гостевой блок для родителей. Мечты сбываются, если их правильно оформить!»
Ниже шла картинка: красивый серый дом с огромными окнами, а рядом план участка.
Римма Леонидовна увеличила план двумя пальцами, как учила Сонечка. Не надо было разряда по ориентированию, чтобы понять, что это за участок. Вот дорога, вот изгиб у оврага, вот колодец на общем дворе отмечен кружочком. Терраса на юг стояла ровнёхонько там, где у неё росла антоновка, которую Лёва сажал в год рождения Кости. А на месте её пристройки была аккуратная подпись: «Существующее строение — под снос».
В углу участка, у забора с Нонной, где у неё стоял старый сарай с летней плиткой, Алина нарисовала квадратик и подписала: «Хозблок (утепл.)».
Римма Леонидовна выключила планшет и сидела так, пока не прогорела печка.
Хозблок, утеплённый. Не летняя кухня, как у Нонны, а с утеплением. Спасибо, детка, позаботилась.
Цепочку звонков она проверила сама, уже без всякой книги, просто чтобы сверить.
Позвонила Люде.
— Люд, а ты не знаешь, Алина вам проект уже показывала? Дом?
— Ой, показывала! Красота какая, правда? — Люда, как всегда, проговорилась раньше, чем подумала. — Мы ж поэтому и говорим: пусть Денис в гостевой, раз Алинкиным родителям в новом доме свой блок будет. А ты, Рим, в хозблоке как барыня заживёшь, там обогреватель обещали. Тебе одной много не надо.
— Мне одной, — повторила Римма Леонидовна. — Понятно.
Позвонила Денису. Тот отвечал устало, видно, развод его уже допёк.
— Тёть Рим, я вообще не в теме. Мама с Алиной там что-то решили… Мне сказали, гостевой мой, но я, честно, не просил. Я вообще хотел свой угол. Но где ж его возьмёшь с моими деньгами.
— А деньги у тебя есть?
— После раздела будут. Немного. Кристина мою половину квартиры выкупает.
— Понятно, — сказала Римма Леонидовна и почему-то записала: «Денис. Свой угол. Деньги будут».
Позвонила Гене. Гена, когда его прижали прямым вопросом, сразу сдался:
— Ну да, Рим, я знаю. Костька говорил: квартиру продадут, это первоначальный взнос, пока строятся, у Алинкиных родителей поживут. А землю ты им дашь. Не дашь, так и не построятся. Я думал, ты в курсе. Я думал, ты согласная, просто цену себе набиваешь.
— Гена, а мне куда?
Гена засопел.
— Ну… Алинка говорит, сарай утеплят.
В воскресенье Римма Леонидовна сама обзвонила всех и пригласила на пироги. С капустой, с яйцом и луком, и один сладкий, с антоновкой из погреба, для детей.
Собрались в общем доме, у русской печки. Приехали Костя с Алиной, на этот раз с детьми. Пришли Гена с Людой и Денис, серый от своего развода. Нонну Ефимовну Римма Леонидовна позвала отдельно.
— А она тут при чём? — шепнула Люда.
— Она соседка. Пусть будет при чём.
Пироги разошлись быстро. Дети убежали во двор. Костя посмотрел на мать с надеждой:
— Ну что, мам? Надумала?
Римма Леонидовна сняла с гвоздя счёты, которые нарочно принесла из пристройки, и положила их на стол. Алина фыркнула.
— Это что, реквизит?
— Это, Алиночка, инструмент. Я на нём двадцать лет баланс сводила, ни одна проверка копейки не нашла. — Римма Леонидовна поправила очки. — Значит, так. Участок мой, двенадцать соток, под ИЖС. В Сосновке сотка сейчас идёт по шестьдесят тысяч, я в объявлениях посмотрела.
Щёлк, щёлк.
— Получается семьсот двадцать тысяч. Пристройку не считаю, она же у вас всё равно «под снос».
Алина побелела, Костя пошёл красными пятнами.
— Мам… ты откуда…
— Из открытых источников, сынок. Терраса на юг, второй свет, гостевой блок. Красиво, Алина, правда красиво, у тебя талант. Только антоновку жалко, её папа сажал.
— Римма Леонидовна, мы бы вам всё объяснили! — Алина заговорила быстро, уже без всякого листа. — Мы просто не хотели вас волновать раньше времени!
— Вот-вот. А квартиру на Свердлова вы тоже с октября не хотели меня волновать? Скол на шкафчике, кстати, так и не заделали.
Люда схватилась за сердце. Гена стал рассматривать потолок. Нонна Ефимовна тихо сказала «ох ты ж…» и потянулась за вторым куском пирога.
— Мам, ну какая разница, как мы это назвали! — не выдержал Костя. — Ну да, не автодром! Дом! Для семьи! Для твоих же внуков! Ты бы что, против была?
— Не была бы, — сказала Римма Леонидовна. — Если бы вы спросили по-человечески. А вы мне «формальность» принесли и торт за три тысячи четыреста. И «через год обратно» при ипотеке на двадцать лет. Чек, Костя, ты под крышкой забыл.
— Ты чек проверяла?!
— Я всё проверяю. Это профессиональное.
Помолчали.
— Так вот, — она положила ладонь на счёты. — Предлагаю честно, при всех, чтобы потом никто не говорил, что я жадная. Нужна земля — покупай. Хоть всю, хоть половину. По-родственному скидку сделаю, рассрочку дам. Нужен кредит — бери кредит. На себя. Ты взрослый мужчина, тебе тридцать девять лет. А моя подпись тебе не кредит, сынок, и не первоначальный взнос.
— С родного сына деньги брать будешь? — ахнула Люда.
— А родной сын с матери землю берёт, Люда. Ты уж посчитай, кто с кого.
— Да у нас каждый рубль с квартиры на взнос расписан! — Алина вскочила. — Мы на землю не закладывались! Вы прекрасно понимаете! Вы просто нам жизнь ломаете! Сидите тут в своей сараюшке как собака на сене!
— Не закладывались, — кивнула Римма Леонидовна. — На меня закладывались. А в сараюшке, Алина, вы меня сами поселить собирались. В утеплённой.
Нонна Ефимовна поперхнулась пирогом. Денис постучал ей по спине и, кажется, впервые за месяц улыбнулся.
Костя встал и молча вывел детей к машине. Алина хлопнула дверью так, что из печурки посыпалась сажа. Гена с Людой ушли к себе, бормоча что-то про «родную кровь». Остались Нонна и Денис.
— Тёть Рим, — сказал Денис, глядя в стол. — А вы правда продадите? Если кто купит?
— Правда.
— А за сколько шесть соток? Со стороны дороги?
Римма Леонидовна посмотрела на него поверх очков.
— Ты же гостевой хотел.
— Я не хотел. Мне его навязали. В этом гостевом я всю жизнь буду маминым сынком, которого жена выставила. А на своём участке я буду хозяин.
Щёлк, щёлк.
— Рыночная цена триста шестьдесят. Тебе триста, по-родственному. Можно в два платежа.
— Идёт, — Денис протянул ей руку, как взрослый. Потом засмущался. — Только, может, без договора? По-родственному? Мама говорит, это лишние формальности…
— Нет уж, Денис. Без формальностей у нас в семье теперь никак. Хватит, наформальничались.
Кадастровый инженер Арсений приехал в апреле, когда только сошёл снег. Молодой, в оранжевой куртке, со спутниковым приёмником на треноге. Римма Леонидовна вышла его встречать со старым жидкостным компасом «Спорт», который сорок пять лет пролежал в шкатулке вместе с её значками.
— Это что у вас? — удивился Арсений.
— Компас. Я в семьдесят седьмом по Кинешме первый разряд по ориентированию выполнила. Пойдём, покажу, где у меня граница. Тут от столба на север сорок два шага, а у оврага забор немного гуляет.
Арсений покосился на свой приёмник, будто спрашивал у него совета, а потом рассмеялся:
— Ну пойдёмте. Участок ваш, делите сами, согласия соседей и родственников не нужно. Минимальный размер под ИЖС у вас по правилам застройки шесть соток, как раз проходит. Проезд к вашей половине через общий двор сохраняется. Подготовлю межевой план, подадим в Росреестр, и через месяц будут два участка с двумя номерами.
И пошли. Арсений переставлял треногу, Римма Леонидовна шла с компасом. У оврага его спутник насчитал те же самые сорок два шага, и Арсений уважительно покачал головой.
Нонна Ефимовна смотрела из-за забора и громко комментировала:
— Римма, ты как геолог! Как в кино!
— Я не геолог, Нонна. Я своё межую.
Лариса, когда Римма ей позвонила, успокоила и насчёт налога:
— Налога с продажи не будет. Участок у вас по наследству, в собственности больше трёх лет, а после раздела срок считается с первой регистрации.
Костя за всё это время позвонил один раз, в мае.
— Мам. Ты правда Деньке землю продала?
— Правда. Половину.
— Чужому человеку! А мне?
— Денис тебе двоюродный брат, какой же он чужой. И тебе я предлагала. При всех.
— Ты понимаешь, что мы теперь без земли остались? Квартиру пришлось с продажи снять, Алина со мной три дня не разговаривала!
— Понимаю, сынок. Квартира у вас хорошая. Скол на шкафчике заделай, его восковой шпатлёвкой можно.
Он помолчал, потом буркнул «ладно» и отключился. Не «пока», не «мама», просто «ладно». Римма Леонидовна записала в книгу: «Костя. Ладно». И долго смотрела на это слово, потому что ничего не могла с собой поделать: она мать, ей больно.
Но книгу закрыла. Больно — больно, а баланс должен сходиться.
Договор купли-продажи зарегистрировали в мае. Денис заплатил двумя переводами, как договорились, деньги легли на её счёт, и Римма Леонидовна впервые за много лет потратила их на себя. Даже Ларисе позвонила посоветоваться, не сошла ли она с ума.
— Римма Леонидовна, вы шутите? — смеялась Лариса. — Вы тридцать лет на всех считали, теперь посчитайте на себя!
Посчитала.
Септик-станция с установкой обошлась в сто тридцать тысяч. Электрокотёл с батареями по всей пристройке, чтобы больше не таскать уголь в мороз, в восемьдесят пять. Денисовы деньги на этом почти и закончились. Санузел в утеплённом тамбуре она доделывала уже из пенсии, по частям, месяц за месяцем, всё записывая в книгу: душевая кабина, раковина, нормальный унитаз, бойлер, тёплый пол. Плитку выбирала сама, светло-зелёную, «под крыжовник», как сказала Нонна. Новое окно в комнату, из которого видно антоновку, отложила на осень, на него теперь откладывала отдельно.
Антоновка стояла на месте. Она ведь осталась на её шести сотках. Денису достались те шесть, что у дороги, с ровным выездом, где Зоя Михайловна когда-то сажала картошку.
Денис подал уведомление о строительстве и ставил там сруб, небольшой, шесть на шесть, с мансардой, каждые выходные приезжал с друзьями.
— Тёть Рим, а у вас свистулька опять!
Это свистел её алюминиевый чайник, ещё советский, с кинешемского рынка. Электрический ей все предлагали купить, а она отказывалась: пусть свистит. Под этот свист она тридцать лет собиралась на работу.
Люда первое время не здоровалась. Потом пришла посмотреть на новую ванную, «просто глянуть». Постояла в дверях, потрогала тёплую плитку ногой в носке и сказала:
— Ну ты даёшь, Рим. Как в санатории.
— Заходи, Люда, душ принимай. Чего ты в тазу плещешься?
Люда фыркнула, но через неделю всё-таки пришла. С полотенцем и с банкой малинового варенья в качестве платы.
Июнь выдался жаркий. Рабочие, двое молчаливых парней из Ростова Великого, обшивали тамбур снаружи и доделывали отмостку вокруг пристройки.
Ровно в двенадцать Римма Леонидовна поставила на плитку свой чайник со свистком. Нарезала хлеб, достала сало, огурцы, вчерашние пирожки с капустой. Рабочие давно знали этот порядок: в двенадцать у хозяйки чай, и опаздывать нельзя, она не любит, когда чай стынет.
— Хозяйка, а вы бухгалтером были, да? — спросил тот, что постарше, глядя на счёты, висевшие теперь над новым столом.
— Была.
— Сразу видно. У нас ещё ни один заказчик смету так не проверял. Вы нам ошибку нашли на четыре тысячи, и ведь в нашу пользу, мы себе недосчитали. Мы потом всей бригадой думали: это как?
— А так, — сказала Римма Леонидовна. — Мне чужого не надо. Мне надо, чтобы сходилось.
Телефон лежал на подоконнике экраном вниз и молчал. Костя не звонил с мая. Алина не звонила вообще. Сонечка однажды прислала с маминого телефона голосовое: «Бабуля, я тебе нарисовала собачку, мама сказала отправить». Это голосовое Римма Леонидовна прослушала, наверное, раз сорок.
Нонна Ефимовна махнула ей через забор. В мае, когда приехали дочка с зятем, она впервые за три года подошла к зятю и при всех, при Светке и при соседях, сказала: «Ключи от дома дай. Я тут прописана, и другого жилья у меня нет». Зять опешил и отдал. В тот же день Нонна сама сняла ставни со своих окон, и теперь по вечерам у неё в доме горел свет.
— Римма! А мне можно чайку? Под твой свисток?
— Иди, Нонна, на всех хватит.
Чайник засвистел. Рабочие сели к столу. Нонна пришла со своей чашкой, Денис, весь в стружке, прибежал со своего сруба. За забором ворчала Люда: «Опять там чаёвничают без меня», но ворчала уже беззлобно.
Римма Леонидовна разливала кипяток и думала, что телефон когда-нибудь всё-таки зазвонит. Обида у Кости пройдёт, как прошла у неё в своё время после поручительства. Сын позвонит, она ответит, и они поговорят. Но говорить будут уже двое взрослых людей, а не взрослый человек и чья-то подпись.
А пока у неё было расписание. В двенадцать чай, в два приедет мастер ставить смеситель на кухне, а в четыре Денис обещал настроить ей на планшете видеозвонок, чтобы показать Сонечке, сколько завязи в этом году на антоновке.
Она глянула на подоконник. Телефон молчал.
Ну и пусть. У неё сегодня работа.
— Свекровь притащила свои банки в нашу кладовку без спроса. Я их раздала соседям.