– Вы Света? – спросила женщина в белой панаме и подкатила чужую коляску вплотную к моей.
Мы стояли у песочницы, во дворе нашего же дома. Я вышла гулять с дочкой после обеда, Ане было пять месяцев, и она спала.
– Света. А вы кто? – спросила я.
– Валентина Егоровна, можно просто баба Валя. Я Мишку вожу, Лениного. – Она кивнула на песочницу, где мальчик лет полутора возил совком по бортику. – Лена сказала, вы в курсе.
Про то, что я в курсе, я слышала первый раз в жизни.
– В курсе чего? – спросила я.
Баба Валя поправила панаму и посмотрела на меня уже иначе. Так смотрят на человека, которому сейчас скажут неприятное.
– Значит, не сказала, – ответила она. – Меня рассчитывают. Велели доработать до пятницы. А с понедельника, говорят, Мишку будет брать родственница. У неё, говорят, всё равно свой маленький, ей уже без разницы.
– Какая родственница?
– Ну вы же родственница.
Я даже не сразу нашлась. Лена мне не сестра и не золовка. Лена – племянница моей свекрови, дочь её покойной сестры. Мужу моему она двоюродная, а мне и вовсе седьмая вода.
– Я Лене никто, – сказала я. – Я жена её двоюродного брата.
– Вот и я подумала, что вы молодая, – кивнула баба Валя. – Только Лена мне прямо сказала: тётя Тамара всё устроила, с понедельника берёт Витина жена.
Тётя Тамара – это моя свекровь, Тамара Ивановна. Витя – мой муж.
На горке визжали, кто-то рассыпал печенье, и голуби пошли к нам через весь двор. Я стояла и не знала, что на это отвечать чужому человеку.
– Меня никто не спрашивал, – сказала я наконец.
– А кого теперь спрашивают, – вздохнула баба Валя и подтолкнула коляску. – Вы имейте в виду на всякий случай: он днём спит только на руках, в коляске не спит вообще, я пробовала. И ест из своей тарелки, с зайцем на дне. Из чужой отворачивается, хоть уговорись.
– Вы давно с ним сидите? – спросила я.
– С апреля. Каждый будний день, с девяти утра.
Она увела Мишку за руку в третий подъезд, а я довезла Аню до дома.
Дома я переложила дочку в кроватку и вернулась к столу. На столе лежал раскрой – платье для Ирины Сергеевны, моей заказчицы. У неё второго августа женился сын, платье я должна была отдать двадцать восьмого июля, задаток она внесла ещё в июне. Я шью на дому седьмой год, и в декрете шью тоже – пока Аня спит.
Витя в тот день работал до девяти вечера, он наладчик на заводе.
А в половине седьмого в двери повернулся ключ. Своим ключом у нас открывает только свекровь: мы дали ей его два года назад, когда уезжали на море и надо было поливать цветы.
Тамара Ивановна разулась, повесила связку на палец и поставила на кухонный стол пакет.
– Шарлотка, ещё тёплая, – сказала она. – Ты чайник ставь.
Я поставила чайник. Она села, развернула пакет, сама достала из ящика нож и сама отрезала себе кусок.
– Светочка, ты же умная женщина, – начала она. – Ты пойми ситуацию.
– Какую ситуацию?
– Ленке надо работать. Она одна с двумя, ей никто копейки не даст. А Мишка тихий, он поспит и поест, ты его даже не заметишь. Твоя всё равно спит целыми днями. Ты же всё равно дома.
Я стояла у окна с напёрстком на мизинце – забыла снять.
– Я не дома. Я работаю, – сказала я.
– Ой, ну какая же это работа! Это ведь на дому, – махнула она рукой.
Она отломила себе ещё кусок и заговорила спокойно, будто мы обсуждали, во сколько выезжать на дачу.
– Я уже всё продумала. Понедельник, среда, пятница – с девяти до восьми. Суббота через субботу моя, у меня как раз выходные совпадают. Никто тебя не грузит. Все помогают, и ты поможешь.
– Тамара Ивановна, нет, – сказала я. – Мишку я брать не буду.
Она положила нож на край тарелки.
– У нас своих не бросают! Ты что, забыла, как Ленка в феврале приехала? В двенадцатом часу ночи, с двумя детьми и без вещей. И никто её не спрашивал, удобно нам или неудобно.
– Я помню, – сказала я.
Все мы помнили. Почему она тогда уехала от Игоря среди ночи, в семье вслух не обсуждали, но понимали все.
– А раз помнишь, так и нечего кочевряжиться.
Я взяла телефон, нашла Лену и включила громкую связь, чтобы свекровь слышала. Гудки шли долго. Тамара Ивановна смотрела на трубку, как на что-то неприличное.
– Да? – ответила Лена.
– Лен, это Света. Я не смогу взять Мишку. Ни с понедельника, ни потом.
В трубке помолчали.
– Мне тётя Тамара сказала, что ты согласна, – сказала Лена.
– Тётя Тамара за меня не решает.
Я нажала отбой и положила телефон экраном вниз.
Свекровь встала и стала собирать пакет медленнее, чем нужно, – чтобы я успела передумать.
– Ты меня перед ней опозорила, – сказала она у порога.
– Это вы меня ей пообещали, а не я
Дверь она закрыла без стука. Шарлотка осталась на столе, и я убрала её в холодильник целиком, даже не отрезав себе.
Утром, ещё не встав с кровати, я открыла телефон. В нашем семейном чате «Наши» висело сообщение свекрови, отправленное в двадцать три сорок: «Вопрос с Мишкой решён, спасибо Светочке. У нас своих не бросают». Под ним стояло семь сердечек.
В субботу, двенадцатого июля, мы поехали к свекрови на дачу. В июле она раз в лето собирает всех на шашлык, и в этот раз приехали действительно все: тётя Люба, двоюродная сестра свекрови, с мужем, сосед по участку дядя Коля с женой, Лена с обоими детьми.
Стол вынесли под яблоню. Мишка сидел у матери на коленях и тянул руку к моей вилке. Он был в жёлтых резиновых сапогах – в такую-то жару. Видно, собирали второпях и надели что попалось.
Сначала говорили про сад: что сливу побило дождём, что вода в бочке зацвела. Потом тётя Люба повернулась к Лене.
– Лен, ну а ты-то как теперь? – спросила она. – Тянешь?
– Тяну помаленьку, – ответила Лена и стала вытирать Мишке подбородок.
– Тянет, – сказала свекровь громко, на весь стол. – Одна с двумя тянет. А кое-кто с одной не справляется.
Все поняли, про кого это. Я поставила стакан на скатерть.
– Тамара Ивановна, вы про меня? – спросила я.
– А про кого же ещё. Барыня у нас в семье завелась.
– Тома, ну не за столом же, – попробовала остановить её тётя Люба.
– А что за столом? – повернулась к ней свекровь. – Я правду говорю, не за её спиной.
Я взяла салфетку, сложила её вдвое и положила рядом с тарелкой.
– Тогда и я скажу правду, – сказала я. – При всех, раз уж вы при всех начали.
Даша, старшая Ленина, как раз полезла под стол за упавшей ложкой, и оттуда торчали её ноги в сандалиях.
– Позапрошлое лето помните? – спросила я, глядя на Лену. – Ты привозила ко мне Дашу в понедельник, среду и пятницу. К восьми утра. Потом сказала, что у тебя во вторник курсы, – и появился вторник. Потом у неё сорвался лагерь – и стал четверг. В середине июля ты привезла ещё и Костика, соседского, и сказала, что вдвоём они сами играют и мне даже легче. Забирала в половине восьмого вечера. Один раз – в десять, и я уложила обоих спать у себя, потому что не будить же.
Лена молчала и смотрела в стол.
– Сколько это вышло дней, я не считала, – сказала я. – Не хотела считать. И ни одного дня я тебе не отказала.
– Ну и молодец, – вставила свекровь. – А теперь-то что изменилось?
– В августе Даша заболела, – ответила я ей. – Три дня температура. Врача я вызывала на свой адрес и в регистратуре объясняла, кем ей прихожусь. Лена приехала в пятницу вечером и сказала, что отпроситься не было никакой возможности.
– Так ребёнок же выздоровел, – сказала свекровь.
– Выздоровел. А заказы я в то лето развернула все, кроме одного. К осени ателье отдало мою постоянную заказчицу другой швее, и клиенток я потом собирала заново полтора года.
– Тебя силой никто не тянул, – заметил дядя Коля миролюбиво, накладывая себе салат. – Сама и брала.
– Сама, – согласилась я. – Меня попросили – я согласилась. А когда я попросила, мне отказали.
За столом стало тихо. Слышно было только, как Мишка стучит ложкой по клеёнке.
– Лен, скажи при всех, – попросила я. – Пятнадцатого мая я просила тебя посидеть с Аней два часа. Мне надо было отвезти платье и забрать деньги. Что ты ответила?
Лена поправила сыну воротник. Ногти у неё были свежие, и пахло от неё чужими духами, дорогими.
– Я сказала, что боюсь, – ответила она наконец. – С чужим грудным страшно. Вдруг что.
– А с полуторагодовалым мне не страшно? Он у меня в доме первый раз в жизни будет.
– Потому что ты дома сидишь, – сказала свекровь.
– Я в тот день никуда и не поехала, – сказала я. – Платье отвезла через неделю. Заказчица больше ко мне не пришла.
Тётя Люба взялась разливать компот, чтобы всех отвлечь. Дядя Коля сказал, что помидоры в этом году не удались вовсе.
– Считает, – проговорила свекровь в сторону, ни к кому не обращаясь. – Родню считает. Дожили.
Витя за весь день не сказал ни слова. Он резал хлеб, потом носил угли, потом стоял у мангала спиной ко всем. Уже в машине, когда выехали на трассу, я дождалась и спросила, почему он молчал.
– Не заводись, – ответил он, не отрываясь от дороги. – Мать пошумит и отстанет.
Спорить я не стала. А про себя думала одно: то лето я отработала не по доброте. Мне очень хотелось, чтобы меня в этой семье наконец назвали своей. Я думала, что это вроде задатка. Только принимать его никто не собирался.
Прощаясь у калитки, свекровь поцеловала Аню в макушку и сказала мне через плечо:
– Ничего. Жизнь длинная.
В четверг, семнадцатого июля, я села за платье в девять утра. В час была назначена примерка: Ирина Сергеевна собиралась приехать с сестрой.
В десять минут одиннадцатого в двери повернулся ключ.
Тамара Ивановна вошла с Мишкой на руках. За ней в коридоре встал складной детский стульчик, а сверху на нём стояла белая тарелка с зайцем на дне.
– На два часа, – сказала она, не разуваясь. – У меня давление скакануло, я до аптеки и обратно. Ленка в восемь заберёт.
– Тамара Ивановна, я же вам сказала.
– Так это не насовсем, – ответила она. – Это сегодня.
Она поставила ребёнка на пол, сунула мне в руки пакет с его вещами и вышла, притянув дверь.
Мишка постоял, посмотрел на закрытую дверь и заплакал так, как плачут в чужом доме. Что мне было делать? Оставить его орать у порога?
Я взяла его на руки.
К одиннадцати он успокоился и пошёл ходить по квартире. Открыл ящик с нитками, вытянул три катушки и размотал синюю до самого пола. Ругать его я не стала: он ни в чём не виноват, ему год и семь.
В двенадцать проснулась Аня.
Дальше я всё делала в две руки и всё наполовину: одного на бедро, вторую на другое. Мишка тянулся к ножницам, потому что они блестели, и ножницы вместе с мелом и лекалом уехали на шкаф.
В час я позвонила Ирине Сергеевне и перенесла примерку. Она помолчала секунды три и сказала: свадьба второго, Света, я вам не для того задаток давала. Я извинилась.
В коляске Мишка не спал – ни во дворе, ни на балконе. Засыпал только на руках, и стоило мне сесть, тут же поднимал голову. Аня к трём часам орала от голода, и кормила я её сидя, придерживая ногой стульчик, чтобы он не съехал по линолеуму. Ели мы в тот день один раз, и то стоя.
В четыре он не стал есть с моей тарелки – отворачивался, как и предупреждала баба Валя. Я достала из пакета его белую, с зайцем, и он съел всё до дна и постучал ложкой.
В шесть я написала свекрови. Она ответила одним словом: «Скоро». В семь я написала ещё раз, и ответа уже не было.
Лена приехала в восемь, вместе с Дашей.
Даша вошла первой, сразу увидела на подоконнике катушки и стала их перебирать.
– А баба Валя больше не придёт, – сказала она мне. – Она в пятницу последний раз приходила. Папа денег не даёт, а без денег она не будет.
– Даша! – дёрнулась к ней Лена.
– А что? Ты сама так говорила.
Я поставила пакет с вещами на пол и повернулась к Лене.
– Лен. Ты когда на работу вышла?
– В апреле, – ответила она, не поднимая головы.
– С девяти до восьми, суббота через субботу?
– Да.
– И все эти месяцы Мишку водила баба Валя. За деньги. Платил Игорь.
Лена застегнула сыну сандалии и выпрямилась.
– Он перестал платить. С конца июня.
– И тогда понадобилась я.
– Свет, ну а мне что, увольняться? – сказала она.
Витя пришёл с работы в половине девятого, когда я мыла в коридоре пол. Я рассказала ему всё, стоя со шваброй, и он первый раз за неделю не сказал «не заводись».
При нём я набрала свекровь и включила громкую связь.
– Тамара Ивановна, вы знали, что Лена работает с апреля и что Мишку возит няня за деньги?
– Знала, конечно, – ответила свекровь.
– И что няню оплачивал Игорь, тоже знали.
– Ну а кто же ещё. Он же отец.
– Почему вы мне этого не сказали?
Пауза была короткая, и ответ – честный. Это меня и добило.
– Потому что знала, что упрёшься, – сказала она. – А так привезли бы, ты бы привыкла, и всё бы само устроилось.
– Ключ верните, – сказала я.
– Что?
– Ключ от нашей квартиры. Сегодня.
Она приехала через час на такси. В квартиру не вошла, встала в дверях и держала связку на витой пружинке, растянув её на всю длину.
– Я вам цветы поливала, когда вы на море ездили, – сказала она.
– Спасибо, – ответила я и сняла ключ с кольца сама. Кольцо было тугое, я сломала ноготь, но справилась.
Свекровь смотрела, как я кладу ключ в карман фартука.
– В воскресенье у меня день рождения, – сказала она наконец. – Приезжайте. Там при людях и поговорим.
В воскресенье, двадцатого июля, свекрови исполнялось пятьдесят восемь. Мы приехали к часу и привезли отпариватель – она про него давно говорила.
Стол накрыли на десять человек: пирог с рыбой, холодец, салат в хрустальной вазе, скатерть праздничная, вилки тяжёлые, ещё бабушкины. Пришли тётя Люба с мужем, дядя Коля с женой, соседка с третьего этажа. Лена приехала с детьми: Мишку сразу уложили спать в маленькой комнате, Даша села на диван с планшетом.
Свекровь развернула коробку, поблагодарила и поставила её на подоконник, не глядя. Тётя Люба подарила халат и сама же его расхвалила.
Я села с краю, чтобы удобнее было выходить с Аней.
И увидела, что справа от моего стула стоит Мишкин складной стульчик. Придвинут вплотную, аккуратно, как ставят прибор гостю.
– Садись, привыкай, – сказала мне свекровь и засмеялась. Гости засмеялись тоже.
Она постучала вилкой по бутылке и подняла рюмку.
– Скажу сразу, чтобы потом к этому не возвращаться, – объявила она. – С понедельника Мишка будет у Светочки. Я на работе уже предупредила, что подменяться больше не смогу. Живём дружно.
Тётя Люба закивала. Дядя Коля потянулся чокаться.
Я встала, вышла в прихожую и вернулась со своей сумкой. Из сумки я достала белую тарелку с зайцем и поставила её перед Леной, прямо на скатерть.
– Забери, – сказала я. – Она у меня с четверга стоит.
– Света! – сказала свекровь.
– Я недолго, Тамара Ивановна. – Я повернулась к Лене. – Лен, скажи всем вслух. Ты вышла на работу в апреле. До третьего июля Мишку каждый будний день водила Валентина Егоровна, няня. Платил ей Игорь. В конце июня он платить перестал. Скажи, что я вру.
Лена смотрела в тарелку. Ложку она держала так, будто ела.
– Не врёшь, – сказала она.
– Значит, дело не в том, что женщине надо выйти на работу, – сказала я, обращаясь уже ко всему столу. – Дело в том, что няня стоит денег, а я бесплатная. Бесплатно – это не ко мне.
– Ты бы хоть при ребёнке чужом такое не говорила, – заметила тётя Люба.
– Мишка спит, – ответила я. – А я не бесплатная и не запасная. И брать его не буду ни в понедельник, ни в среду, ни в крайнем случае. Никогда.
Тишина за столом стала такая, что слышно было холодильник на кухне.
И тут я сказала то, чего говорить не следовало.
– Лен. Может, ты зря от Игоря ушла, раз без его денег не тянешь.
Хрустальная ваза звякнула – тётя Люба поставила её обратно, не донеся до соседа.
– Как у тебя язык повернулся! – сказала она мне.
– А ты знаешь, почему я от него ушла? – спросила Лена тихо.
– Знаю, – ответила я. – И всё равно сказала.
Дядя Коля поднялся и вышел на балкон курить, хотя он не курит. Даша подняла голову от планшета и спросила у матери, скоро ли торт.
– Вон из моего дома! – сказала свекровь.
Витя отодвинул стул и встал.
– Мама. Тема закрыта, – сказал он. – Ещё раз при мне про Мишку – и ездить мы сюда не будем совсем.
– Ты матери такое говоришь!
– Я это говорю первый и последний раз.
Он взял Аню с дивана вместе с пелёнкой и пошёл к двери. Я вышла в туфлях на босу ногу, потому что колготки остались в прихожей на трубе, и уже во дворе поняла, что забыла там же свою кофту. Возвращаться не стала.
Дома я села за машинку в двенадцатом часу ночи. Двор был пустой, только фонарь качался на ветру. Я вдела нитку с первого раза – с первого, хотя всю неделю не могла попасть. И прострочила подол Ирине Сергеевне на одном дыхании, до конца, ни разу не остановившись.
Неделю никто из родни не звонил. А в следующую субботу, двадцать шестого июля, в чате «Наши» появилось сообщение от свекрови – без имён, но всем всё было понятно: «Есть люди, которые про родню вспоминают только тогда, когда им самим надо». Сердечек под ним не было, зато тётя Люба ответила: «Томочка, держись».
Через два дня тётя Люба позвонила мне сама.
– Светочка, ну одумайся, – сказала она. – Ну что тебе стоит? Один день в неделю.
– Тётя Люба, а возьмите Мишку к себе на среду, – ответила я. – Вы к Лене ближе живёте, вам десять минут пешком.
– Ты что! У меня давление. И внуки на лето приехали.
– Вот и у меня, – сказала я.
Больше она не звонила.
В начале августа я снова встретила во дворе бабу Валю. Она вела за руку чужую девочку лет трёх.
– Так вы, значит, не взяли, – сказала она мне без всякого осуждения.
– Не взяла.
– И правильно. Меня, между прочим, в июле звали обратно, – она усмехнулась. – Только предложили половину прежнего. Я говорю: за половину я и родных внуков водить не стану.
Девочка потянула её к качелям, и баба Валя добавила уже на ходу:
– Мальчика жалко. Он ко мне за четыре месяца привык, с рук не слезал.
– Жалко, – сказала я. И это была правда.
Мишку взяла свекровь. Она поменялась сменами и стала брать его во вторник и четверг, потом добавился понедельник, потом пятница. Витя ездил к матери и возвращался с новостями, которых я не просила: у неё отекают ноги, она не высыпается, она уронила кастрюлю и разбила стекло на дверце шкафа.
Двадцать второго августа она позвонила мне сама – первый раз с того воскресенья.
– Света. Я не тяну, – сказала она.
Голос у неё был другой, чем всегда. Ниже и без запятых.
– Я с ним три недели. Я не сплю. Спина не разгибается, я на работу как на праздник иду, там хоть сидя. Возьми хотя бы пятницу. Одну пятницу.
Я стояла в коридоре и смотрела на гвоздь у двери, где висел наш единственный ключ.
– Нет, – сказала я.
– Ты понимаешь, что тогда будет? Ей идти некуда.
– Понимаю.
Она положила трубку первая.
В тот вечер Витя долго сидел на кухне один и не включал телевизор. Потом пришёл и встал в дверях комнаты.
– Ты понимаешь, что она к нам теперь и на Новый год не приедет, – сказал он.
– Понимаю.
– И что Ленке правда некуда.
– Понимаю, – сказала я и не перестала строчить. Игла шла ровно, и головы я не подняла.
Через десять дней Витя вернулся от матери и сказал прямо у порога, не разуваясь:
– Ленка съехалась обратно с Игорем. Со среды. Вещи уже перевезли.
В конце сентября Даша пошла в первый класс. Я узнала об этом не от них, а из чата: Лена выложила фотографию – белые банты, букет, Мишка на руках у отца.
Свекровь мне не звонит с августа. Витя ездит к ней раз в две недели один. Про Аню она спрашивает, про меня не спрашивает вовсе. Мою кофту она передала через него, аккуратно свёрнутую, в пакете.
А вчера в чате появилось ещё одно фото: Мишка сидит за столом у стены с синей плиткой и ест из белой тарелки с зайцем.
Иногда думаю: сказала бы я тогда всё то же самое, но без последней фразы, – и ничего бы не изменилось. Или изменилось бы всё.
Отказала я свекрови – а расплатился полуторагодовалый мальчишка.
Платье Ирина Сергеевна забрала двадцать восьмого, в срок, и привела ко мне сестру с заказом на октябрь. Ключ у нас теперь один, на гвозде у двери, и открываю я только на звонок.
Вот тебе и ответочка, муж