— Второй ключ от калитки отдай мне. Хозяйка в доме должна быть с ключами.
Ольга сняла ключ с гвоздя у двери и положила на клеёнку. Римма Павловна накрыла его ладонью — два перстня, один с чёрным камнем — и руку не убрала. Так и стояла посреди кухни: юбилей, семьдесят пять лет, июль, Толстопальцево, стол на десять человек.
— И вещи свои с мансарды убери. Там Кирилл жить будет, ему семнадцать, ему отдельно надо.
— Мансарда занята, — сказала Ольга.
— Кем это она занята?
— Мной. Я там работаю.
— Работать можно и на кухне.
Ольга достала из холодильника холодец. Спорить о мансарде в первый час она не собиралась. В первый час свекровь всегда только пристреливалась.
— Славик! — крикнула Римма Павловна в сторону веранды. — Полку вешай сейчас, а не завтра. Мне вещи вешать некуда.
Слава пришёл с шуруповёртом и стал изучать его так внимательно, будто завтра сдавать по нему экзамен. Пятьдесят четыре года, тридцать лет на автобазе, а от материнского голоса до сих пор становился на десять лет младше.
— Мам, тут стена гипсовая, тяжёлое не удержит.
— Значит, дюбель возьми. Тебя учить надо, как гвоздь забить.
Полка повисла криво. Римма Павловна поставила на неё свою сумку и накрыла кухонный стол своей скатертью, поверх клеёнки, — привезла из Кузьминок, в целлофане.
— Клеёнка — это для дачи, — объяснила она. — А тут семья собирается.
Ольга сдвинула салатник, чтобы скатерть легла ровно.
— И ещё. Шкаф из той комнаты, где телевизор, вынесите. Который с книгами. Мне туда кровать поставят, а книги Славик в сарай отнесёт.
— Шкаф останется.
— В сарае им ничего не будет, книги — они не портятся.
— Шкаф останется, — повторила Ольга и прикрыла дверь комнаты.
Дом был её. Куплен в восемнадцатом, оформлен на неё одну. Последний платёж по ипотеке прошёл в марте, и об этом за столом сегодня никто не вспомнит — Ольга знала заранее.
Алла приехала из Воронежа на своей машине, с двумя подростками, и первым делом пошла по дому шагами. Не глядя ни на кого — мерила. От окна до двери, потом поперёк.
— Оля, а тут перегородка несущая?
— Нет.
— Ну вот. Убрать — и большая комната получится, метров двадцать пять. Девяносто шесть метров на двоих, ты вообще понимаешь, как это звучит?
— Понимаю.
Алла открыла верхний шкафчик, переставила Ольгины крупы вбок и выставила свои: три банки с закрутками и пакет сушёных яблок.
— Это чтоб не забыть увезти. Или оставим, вам же тут пригодится.
Римма Павловна прошла в санузел и открыла оба крана.
— Воду не жалей, — сказала она, вернувшись. — Дети с дороги, мыться будут по очереди. Что ты трясёшься над этой водой.
— Скважина своя. Насос летом тянет тяжело.
— Скважина, — повторила свекровь. — Скважина у них.
Она села во главе стола, на место, которое выбрала сама, и начала передвигать тарелки — не потому что стояли неправильно, а потому что могла.
— Холодец жидкий. У нас в семье холодец стоит, а не булькает.
— Бывает, — сказала Ольга.
Ещё в мае Слава пришёл с телефоном и сказал: всё, мать успокоилась, никто никуда не переезжает, живём как жили. Ольга тогда даже спросила: точно? Точно, сказал Слава. Точно.
А в шесть утра она услышала через открытое окно, как он стоит во дворе с трубкой у уха: «Мам, ну конечно места хватит». Дешевле согласия не бывает.
Ольга тогда ничего не сказала. Говорить было уже не о чем, а спрашивать не хотелось.
Алла лепила пирожки и разговаривала с мужем по громкой связи: телефон лежал на скатерти, экраном вверх.
— Игорь, ну куда я его в сумку, у меня руки в муке. Говори громче.
— Сказали уже? — спросил Игорь из телефона.
— Ещё нет. Мать за столом объявит, она хочет торжественно.
— А продавать-то будем или как? Ты решила?
— Игорь.
— Что «Игорь»? Я спрашиваю: делить будем или мы туда переезжать поедем?
Алла накрыла телефон полотенцем. Слава в этот момент очень внимательно смотрел в окно на калитку, будто там кто-то шёл.
Прошлый раз Алла приезжала с детьми на три недели, в позапрошлом августе. После них Ольга меняла в калитке замок — сорвали, потому что «ключ не поворачивался, а мы торопились», — и получила счёт за электричество на одиннадцать тысяч. Кирилл всё лето играл, не выходя из мансарды.
Гости съезжались к двум. Геннадий, брат свекрови, семьдесят два года, приехал на электричке с банками — и весь вечер потом методично складывал фольгу от селёдки в аккуратный квадратик. Пришёл Равиль Ахметович, сосед через два дома, который в двадцать первом делал Ольге пристройку и бурил скважину. Пришёл с гвоздиками, поздравить.
— Садись, Равиль, садись, — распорядилась Римма Павловна. — Выпьешь за меня.
Он сел на край, к Геннадию.
Кирилл выгреб из салата всю ветчину, оставив в тарелке горку огурцов. Даша, пятнадцать лет, села в углу и не выпускала телефон, но глаза от стола не отводила.
Римма Павловна поднялась.
— Ну, семьдесят пять, — сказала она. — Дожила. И раз уж все собрались, я объявлю, как теперь будем жить.
Слава начал наливать компот всем подряд, включая тех, у кого стакан был полный.
— Значит, так. Родня должна жить вместе, а не по углам разбегаться. Хватит с меня Кузьминок. Я переезжаю сюда, к сыну. Первый этаж мой — та комната, где телевизор, там тепло и до туалета близко.
Ольга держала нож, которым резала хлеб. Положила его на доску.
— Алла с Игорем берут мансарду. Кириллу отдельно, ему учиться, я так решила. Даша будет со мной, я её приучу к порядку.
— Ба, — сказала Даша из угла.
— Не перебивай. Дальше. Кухня общая, но готовим по графику: я, Алла, Оля. Оля больше, у неё работа сидячая, целый день дома.
— Аналитика, — сказала Ольга.
— Что?
— Работа называется аналитика. Я работаю восемь часов.
— В телефоне ты работаешь, — Римма Павловна повела рукой, и от этого жеста перстень блеснул. — Раздаю комнаты как считаю нужным. Я тут прописана — и не для мебели.
Вот оно. Ольга прописала её в двадцатом, когда та переезжала на другую поликлинику: Слава попросил, «маме удобнее, что тебе, жалко?».
— Прописана, — повторила Ольга ровно.
— Прописана. И это, между прочим, документ.
— Мам, — вмешалась Алла, вытирая руки, — мам, давай без этих переездов. Мы всё обсудили с Игорем: дом надо продавать. Тридцать миллионов за такой участок в Москве дают, восемь соток, газ по улице. Делим на троих — тебе, нам, Славе. Тебе на квартиру поменьше хватит, а мы Кириллу в Воронеже возьмём.
— Я не для того семью собираю, чтоб её продавать!
— А я не для того из Воронежа ехала, чтоб с тобой на одной кухне готовить по графику! У меня двое подростков, они едят за троих. Кто за это платить будет?
— Тут и будете есть! Дом большой.
— Дом большой, а счётчик один, — отрезала Алла. — Мы в позапрошлом году на одиннадцать тысяч насчитали, я помню.
Хозяйка и её дочь на секунду забыли, что за столом есть кто-то ещё. Ольга смотрела на них и считала. Тридцать миллионов на троих. Ни в одном из двух планов её фамилии не было — а в выписке стояла одна фамилия.
Римма Павловна вернула себе голос первой.
— Оля, а тебе-то что, — сказала она уже спокойно, барственно, как говорят с прислугой, которую решили не увольнять. — Детей у вас нет. Сидите вдвоём в девяноста шести метрах, как два сыча. Куда вам столько? Дом должен жить, а не проветриваться.
Ольга поставила ложку в салатник. Помолчала.
Три секунды за столом никто не жевал.
— Сыча, — сказала она. — Ясно.
— Я не в обиду. Я как есть.
— Я поняла, как есть.
Слава пододвинул матери хлеб.
— Мам, ну хватит, ну юбилей же. Оля, ну и ты не заводись.
Трус в своей стихии: гасил не в чью-то пользу, лишь бы за столом перестали шуметь.
Равиль Ахметович отложил вилку и сказал буднично, ни к кому специально:
— Дом-то хороший. Пристройку мы в двадцать первом ставили, шесть недель. Скважина двадцать два метра.
— Славик у меня рукастый, — кивнула Римма Павловна. — Весь в отца.
— Дак Вячеслав Иваныч раствор помогал таскать, — Равиль пожал плечами. — А платила Ольга Николаевна. Шестьсот восемьдесят за пристройку, скважина сто девяносто. Я ей все чеки отдавал, она в тетрадку записывала. И за трубу отдельно.
Геннадий перестал складывать фольгу.
— Деньги в семье общие, — отрезала свекровь. — Кто там платил, какая разница. Славик приносит — она тратит.
— Слава приносит шестьдесят две, — сказала Ольга. — Я сто восемьдесят. Это не тайна, у нас один банк.
— Вот и хорошо, что сто восемьдесят! Значит, есть с чего родне помогать. Я тебя за это и не трогала никогда.
— Не трогали, — согласилась Ольга.
Шесть лет по двадцать пять тысяч первого числа. Ольга однажды посчитала: почти два миллиона. Свекровь называла это «на лекарства» и каждый раз в трубку говорила «ну ты же не последнее отдаёшь».
— И вообще! — Римма Павловна повысила голос впервые за вечер, потому что за столом уже смотрели на неё не так. — Я эту семью двадцать лет на себе держу, я и решаю, кто где живёт! Кто Алле на первый взнос двести тысяч дал? Я дала!
— Двести тысяч, — сказала Ольга.
— Да! В двадцать втором!
— Мам, — тихо сказала Алла.
Свекровь осеклась. Поздно — за столом уже все услышали дату.
Ольга достала телефон. Не листала долго, знала, где искать: переписка с Риммой Павловной, март двадцать второго. Развернула экраном к столу и положила на скатерть, рядом с ключом от калитки.
«Оленька перекинь Алле 200 на первый взнос сегодня надо, потом сочтёмся»
Ниже — квитанция перевода. Двести тысяч, получатель Алла Ивановна К.
Геннадий наклонился, прочитал, выпрямился и посмотрел на сестру.
— Рим, — сказал он. — Это тебе Оля переводила, что ли?
— Это неважно, кто переводил!
— Дак ты ж всем говорила, что ты Алке дала.
— Я через себя дала!
— Через меня, — сказала Ольга. — Через мой счёт.
— Ба, — Даша убрала телефон в карман и заговорила громко, чтобы точно услышали. — Ба, ты в машине что говорила? Ты говорила: дом тёти Олин, поэтому надо при всех, чтоб она не смогла отказать. Ты так и сказала. Кирилл слышал.
Кирилл поднял глаза от тарелки с огурцами, подумал и кивнул.
— Дом Славин, — выговорила Римма Павловна. — Он мой сын, значит, дом семейный. И я тут прописана, я тут хозяйка!
Ольга села. Придвинула к себе телефон, но экран не убрала.
— Римма Павловна, — сказала она ровно, как читают вслух накладную. — Прописка — это регистрация по месту жительства. Право пользования. Ни продать, ни подарить, ни поделить дом по ней нельзя. Ни вам, ни Алле, ни втроём вместе.
— Славик собственник!
— Собственник в выписке один. Я. Первые пять четыреста — от бабушкиной двушки в Балашихе, она досталась мне по наследству, лично мне. Наследство личное, оно не делится, и по датам всё видно: продажа в июне, покупка в июле, деньги с того же счёта, договор у нотариуса. Остальное ипотека: пятнадцать лет, сорок семь тысяч в месяц с моей карты. Закрыла досрочно в марте.
— А Славик что, никто?
— Со Славой я разберусь сама, если понадобится. Это спор между мужем и женой, и вас в нём нет ни строчкой. У вас, Римма Павловна, здесь регистрация. У Аллы — ничего.
— Оля, — сказал Слава.
— Я сейчас говорю с твоей матерью.
Слава замолчал и стал разглядывать криво повешенную полку.
— Дальше, — сказала Ольга. — Тридцать миллионов на троих не поделить. Не потому что я против, а потому что делить нечего: ни у вас, ни у Аллы здесь нет ни метра. А к юристу я записана на четверг. По иску о прекращении вашего права пользования и снятии с регистрации.
Тишина стояла такая, что слышно было, как Геннадий откладывает свой квадратик из фольги.
Ключ от калитки лежал у свекрови под рукой всё застолье. Она подвинула его по скатерти обратно к Ольге — коротко, двумя пальцами.
Право хозяйки закончилось раньше, чем остыл холодец.
Первой опомнилась Алла.
— Ну хорошо, — сказала она. — Хорошо, Оля, ты собственник. Но по совести-то? Мы родня. Выкупи наши доли, хоть по два миллиона на нас с матерью — и живите спокойно, никто вам мешать не будет.
— Доли чего? — спросила Ольга.
— Ну… наши.
— У вас нет доли. Мне нечего у вас выкупать.
— Так это ж по-человечески!
— По-человечески я шесть лет переводила вашей матери двадцать пять тысяч первого числа. И двести тысяч вам на взнос. Это, Алла, и было по-человечески. Больше не будет.
— Мам, ну скажи ей!
Римма Павловна не сказала ничего. Она сидела очень прямо и смотрела на скатерть, которую сама же и привезла.
Геннадий отодвинул рюмку — полную, не тронутую — и поднялся.
— Поехали, Рим, — сказал он. — На электричку в пятнадцать сорок. Чего уж тут.
— Гена, ты куда, стол же!
— Стол хороший. Оля, спасибо. Пристройка ладная.
Он взял свои банки. Равиль Ахметович тоже встал, сказал «поздравляю ещё раз» и ушёл через калитку. Кирилл подхватил рюкзак и пошёл к машине первым, не дожидаясь матери.
Слава проводил всех до дороги и вернулся к столу.
— Ну вот, — сказал он, садясь на своё место. — Ну зачем так-то было? Оля, ты матери завтра позвони. Скажи, что не всерьёз, что погорячилась. И всё сгладится.
— Не всерьёз?
— Ну да. Помиритесь, и живём как жили.
— Ясно, — сказала Ольга и сняла со стола скатерть.
Прошло три недели.
Римма Павловна из Кузьминок никуда не переехала. Квартира при ней, пенсия при ней, перстни при ней. Только за столом у неё теперь никого: Геннадий заезжал в августе за банками под смородину и сам сказал — к сестре не езжу, надоело слушать, что все вокруг неблагодарные. Сестра её, Зоя, звонить перестала, когда узнала про двести тысяч, — Геннадий и рассказал.
Алла с матерью не разговаривает. По её версии, всё разрушила мать: не дала продать, устроила цирк при соседях. Кирилл в Воронеже сдал экзамены и из комнаты выходит только за едой — это уже их дела. Даша написала Ольге в мессенджере: «тётя Оля можно я летом на неделю приеду, одна». Ольга ответила: можно.
Слава звонит матери по вторникам, минут по пять, стоя во дворе. О переезде в доме больше не говорили ни разу, и полку он так и не переделал. Равиль Ахметович в сентябре поставит на калитку новый столб — договорились, восемь тысяч, чеки как обычно.
Замок на калитке Ольга поменяла в пятницу.
Проверку прошел