— Или вы продаёте свою двушку и закрываете нам ипотеку, или забудьте, что у вас есть внуки.
— Значит, их у меня и не было.
Началось всё, конечно, не с этих слов. Началось с очереди в банке весной двадцать первого года, где пахло кулером и мокрыми куртками.
— Мам, ты не подумай, мы не просим, — сказал Кирилл. — Мы просто варианты считаем.
— Триста пятьдесят, — ответила Нина Сергеевна. — На книжке четыреста двадцать. Семьдесят себе оставлю, на зубы.
— Мам, ну зачем ты так сразу.
— А как надо? Долго и с чувством?
Кассир пересчитывала дважды, потому что сбилась на второй пачке. Алиса стояла рядом с телефоном и отмечала что-то пальцем.
— Я внесу в общий бюджет, — сказала она. — Чтобы прозрачно. Первый взнос, статья «прочие поступления», Нина Сергеевна, триста пятьдесят.
— Огласите весь список, пожалуйста.
— Какой список?
— Никакой. Кино такое было.
Ключи от трёшки в «Речном» отдали в августе. Торт Нина Сергеевна везла на коленях в маршрутке: три яруса, розочки из белкового крема.
— Бабуня, а ты умеешь листики?
— И листики умею, Вася. И корзиночку умею.
— А корзиночку тогда на день рождения.
— Договорились.
Дальше пошли три года, которые потом не поместились ни в один разговор.
В ноябре двадцать второго Мирон слёг с бронхитом, и она прожила у них девять дней, спала на кухонном диванчике.
— Ба, а ты когда домой?
— Когда кашлять перестанешь.
— Тогда я не перестану.
— Перестанешь. У меня тесто стоит.
Летом возила обоих на дачу в Мичуринец: автобус двенадцать до вокзала, там маршрутка сорок первая, сорок минут в одну сторону.
— Ба, зачем три яблони, если яблоки одинаковые?
— Разные. Эта на компот, эта на пирог, эта просто так.
— А теплица зачем?
— Чтоб зимой помидоры были не резиновые.
Дома у себя она пекла на заказ: медовики, «Прагу», на Новый год сразу одиннадцать штук. Выходило от девяти до шестнадцати тысяч в месяц сверх пенсии в двадцать одну четыреста.
— Ба, а зачем тетрадка?
— Тесто считать. У меня всё в граммах.
— А в голове не помнишь?
— В голове помню. В тетрадке надёжнее.
В сентябре двадцать четвёртого Алиса показала ей телефон.
— Я вас добавила в общий календарь. Вы у нас сиреневый.
— Кто?
— Цвет. У Кирилла синий, у меня зелёный, у вас сиреневый. Смена с шестнадцати сорока до девятнадцати тридцати, вторник и четверг.
Нина Сергеевна поставила на стол коробку с эклерами и вытерла руки о полотенце.
— Кушать подано, садитесь жрать, пожалуйста.
— Что?
— Ничего. Сиреневый так сиреневый.
— Вы не обижайтесь, так всем проще. Раньше было непонятно, кто за кем едет.
— Раньше я просто ездила.
Первое замечание случилось через месяц, при детях.
— Вы дали Мирону пятьсот рублей.
— Дала. На карманные.
— Вы подрываете систему мотивации. У нас деньги за выполненные задачи, а не просто так.
— Ему девять лет.
— Тем более. Привычки закладываются сейчас.
— Мирош, отдай матери пятьсот рублей.
— Не надо отдавать, — сказала Алиса. — Надо согласовывать.
Кирилл в это время смотрел в холодильник и держал дверцу открытой дольше, чем нужно.
В середине октября она один раз поменялась: заказ на два торта к субботе, тесто не ждёт. Предупредила в среду вечером.
Ответ пришёл утром, длинный, в четыре экрана.
— Я посчитала, — сказала Алиса по телефону. — Ваша замена стоила мне двух тысяч восьмисот. Такси и няня на два часа.
— Я в сентябре четыре смены лишних взяла.
— Это другое. Это ваша инициатива, я о ней не просила.
— Ясно.
— Вы обижаетесь?
— Я тесто ставлю.
В январе, за столом, между супом и вторым, Алиса заговорила о деньгах.
— У меня премию срезали. И платёж после перерасчёта пятьдесят четыре триста вместо сорока девяти.
— Плохо.
— Кирилл, скажи маме. Триста пятьдесят тысяч при таком платеже — это шесть с половиной месяцев. Всего.
— Алис, ну не за едой.
— А когда? Мы всё время не за едой.
Нина Сергеевна доела суп и отнесла тарелку в раковину. Вечером дома села с тетрадкой и первый раз в жизни посчитала, сколько отдала за четыре года. Испугалась не суммы, а того, что взялась считать.
Семейный совет назначили на восьмое февраля. Позвали как на праздник, Кирилл даже заехал за ней на машине.
Эклеры она сделала с вечера, двенадцать штук, и везла в синем контейнере с треснувшей крышкой. В прихожей контейнер поставили на подоконник, чтобы не занимал стол.
На столе лежала распечатка с таблицей и жёлтым маркером.
— Смотрите сюда, — начала Алиса. — Ваша двушка в Заречном по нынешним ценам четыре триста. Мы закрываем ипотеку полностью, остаётся ещё на машину. Вы переезжаете к нам, у вас комната Василисы, она к Мирону.
— А Василиса что говорит?
— Василисе шесть лет.
— Меня терзают смутные сомнения.
— В смысле?
— В прямом. Дальше читайте.
— Дальше выгода. Мы освобождаем пятьдесят четыре триста в месяц плюс двадцать одну за машину. Вы всё равно живёте одна в сорока семи метрах.
— Мам, ну правда, — сказал Кирилл. — Ты же одна.
— Одна. Сорок семь метров. Дом восемьдесят девятого года, лифт до шестого.
— Вот именно.
— Кирилл, мне эту квартиру завод дал, когда тебя ещё на свете не было. Я в ней двадцать девять лет с твоим отцом прожила.
— Мам, никто не спорит.
— Спорят. Ты и споришь, только тихо.
Алиса убрала распечатку в папку и застегнула её.
— Хорошо. Тогда давайте начистоту.
— Давайте.
— Или вы продаёте свою двушку и закрываете нам ипотеку, или забудьте, что у вас есть внуки.
— Значит, их у меня и не было.
— Мам! — сказал Кирилл.
— Что «мам»? Ты сидишь и молчишь двадцать минут. Молчи дальше, у тебя хорошо получается.
В прихожей она долго попадала в рукав. Контейнер так и остался стоять на подоконнике, синий, с треснувшей крышкой.
Телефон Кирилла первую неделю был занят, вторую просто не отвечал. Сообщения читались через час-два, ответы не приходили.
На день рождения Василисы в марте её не позвали. Она узнала по фотографиям, которые выложила Алиса: корзиночка на торте была покупная, из кондитерской у дома.
Двадцатого марта Нина Сергеевна пришла к школе к половине второго. Мирон увидел её из окна второго этажа и махал обеими руками, пока его не окликнули.
Вечером пришло сообщение: «Ещё раз появитесь у школы — это будет расцениваться как преследование».
Она перечитала три раза и убрала телефон в карман халата.
В апреле, поздно, экран засветился сам. Видеозвонок с детского планшета, картинка тряслась, было видно угол шкафа и настольную лампу.
— Бабуль.
— Мирон. Ты почему не спишь?
— Бабуль, а ты почему к нам больше не приезжаешь? Ты нас разлюбила.
— Я в отпуске, Мироша.
— Долго.
— Ну так и отпуск большой. Первый раз за сорок лет.
— А куда ты поехала?
— К морю собираюсь.
— К какому?
— К тёплому.
За кадром раздался голос Алисы, потом планшет ткнулся во что-то тёмное, и связь оборвалась. Через минуту номер перестал проходить.
Ночью она дважды вскипятила чайник и оба раза не заварила, просто сидела и слушала, как он остывает и щёлкает.
Утром позвонила Тамаре Ильиничне в Ейск.
— Тома, у вас там дома продаются?
— У нас всё продаётся. Ты чего это вдруг?
— Да так. Мальчику попадёт из-за меня, вот чего.
— Нин, ты давай не в загадках.
— Приеду — расскажу. Ты мне лучше про газ скажи, есть?
Двушку взяли за четыре сто пятьдесят к концу лета, торговались долго, из-за окон. Дачу в Мичуринце отдали за семьсот восемьдесят вместе с теплицей и яблонями.
Дом в станице под Ейском вышел два шестьсот: четыре комнаты, летняя кухня, восемь соток и абрикос у забора. Остальное легло на вклад, и больше она туда не заглядывала.
Собаку взяли из приюта, рыжую, семилетнюю, по кличке Пуля.
Перед отъездом Нина Сергеевна съездила в «Речной» один раз, днём, когда никого не было дома. Оставила у двери жестяную коробку из-под печенья, в которой лежали формочки для розочек, листиков и корзиночки. Записки не писала.
Кирилл приехал к матери в мае следующего года, без звонка, с пакетом мандаринов.
На шестом этаже стояла новая железная дверь и звонок другой, громкий. Открыл мужчина в майке, за ним в коридоре стоял велосипед.
— Простите, а Нина Сергеевна?
— Нет здесь такой. Мы с осени.
Соседка снизу сказала, что съехала ещё в сентябре, машину грузили два часа, вещей было мало.
В июне Алиса за ужином листала вслух чужие фотографии с отдыха, восемнадцать штук подряд, и на четырнадцатой задержалась, потому что там был рынок и цены.
За прилавком с медовиками стояла загорелая женщина в панаме. Рядом на картонке лежала рыжая собака.
Мирон посмотрел на панаму, потом на прилавок, потом снова на панаму. Родителям он ничего не сказал.
А на рынке в это время было душно, и Тамара Ильинична принесла два стакана компота из своего ряда.
— Нин, сворачивайся, четыре часа уже.
— Ещё два медовика, и сворачиваюсь.
— Упрямая ты.
— Хорошо сидим, Тома. Как в кино говорили — хорошо сидим.
Если бы не ваши грядки – мы бы до сих пор нормально жили