— Женщина, вы вносите или просто постоять зашли? Я не гоню, у нас кондиционер, но очередь.
Светлана вздрогнула. Она стояла у окошка минуты три, держала конверт и не могла его отдать. Пока конверт у неё — вроде ещё можно передумать. Хотя чего тут передумывать, она двенадцать лет передумывала.
— Вношу. Двадцать две тысячи четыреста тринадцать.
Девушка за стеклом — молоденькая, бирка «Алина», наклейки на ногтях — пересчитала, потыкала в клавиатуру и нахмурилась.
— Так это у вас закрывающий. Последний.
— Последний.
— С четырнадцатого года… Ничего себе. Это ваш кредит?
— Мужа.
— А, ну супруги обычно вместе тянут.
— Бывшего мужа, — уточнила Светлана. — Он в Воронеже живёт. С пятнадцатого года.
Алина подняла глаза. Посмотрела на сарафан в мелкий цветочек, на сумку с потёртой ручкой, на руки с обломанными от хлорки ногтями. Что-то она поняла, эта Алина, потому что встала со стула — в банках так не делают — и сказала громко, на весь зал:
— Поздравляю вас. Правда поздравляю. Вот справка, тут печать, не потеряйте. Постановление от приставов о прекращении производства придёт отдельно, недели через три, вы его тоже сохраните.
— Спасибо, — сказала Светлана.
Она могла заплатить с телефона, ей внук — то есть зять — давно всё настроил. Но последний платёж хотелось отдать руками. И бумажку получить, живую, с печатью, чтобы держать.
На улице стояла ростовская июньская духота, асфальт плыл, пух лежал по бордюрам серыми валиками. Надо было что-то почувствовать. А чувствовалось только, что босоножка натирает и что в морозилке лежит куриная спинка, которую надо достать.
Единственный человек, который её поздравил, работал в окошке номер три и был младше её дочери.
Светлана всё-таки набрала.
— Оксан, я всё. Заплатила. Последний, представляешь?
— Мам, я в очереди на УЗИ, тут духота, я сейчас умру. Перезвоню.
Перезвонила в четверг. Спросить, нет ли у Светланы стремянки.
Двенадцать лет назад Валерий сидел на этой самой кухне, за этим самым столом, и говорил слово «формальность».
— Свет, ну ты как маленькая. Поручитель — это бумажка. Это чтоб им спокойнее было. Кредит на оборудование, за полгода отбьётся.
— А если не отобьётся?
— Ты меня двадцать лет знаешь. Я тебя когда подводил?
Она подписала. Оборудование не отбилось, компаньон оказался жуликом, а Валерий оказался человеком, который умеет быстро собирать вещи. Через год у него в Воронеже была Ирина, через два — натяжные потолки, через четыре — вторая дочка. А в прошлом мае он поставил лайк под её фотографией в «Одноклассниках» — она с Кирюшей у фонтана на Пушкинской.
Суд был короткий. Поручитель отвечает солидарно, значит, платит тот, с кого проще взять. С Валерия было нечего: машина на Ирине, работа «по договорённости», прописан у матери. Приставы его искали лет пять, потом перестали.
Половину зарплаты воспитателя удерживали сразу. Остальное Светлана добирала: летом две группы — доплата двенадцать тысяч, зимой ночами сидела с бабушкой из соседнего подъезда за полторы тысячи ночь, шила шторы и костюмы на утренники, к ней полрайона возило детей мерить зайцев и мушкетёров. Мыла два подъезда, пока мама была жива и могла посидеть с Оксанкой после школы. Жили они на мамину пенсию, а всё, что Светлана заработала за двенадцать лет, ушло в банк. Выходило по-разному, то тридцать, то сорок пять; в среднем сорок тысяч в месяц.
Однажды она сложила все квитанции на калькуляторе. Пять миллионов семьсот. Потом три дня не спала.
Мама умерла три года назад. Квартиру в Александровке приватизировали в девяносто третьем, на двоих, ещё до рождения Оксаны, и после наследства полуторка стала целиком Светланиной. Светлана тогда сидела на полу у мамина шкафа, перебирала кофты и думала одну стыдную мысль: теперь можно продать и наконец выдохнуть.
План был скромный до неприличия. Продать полуторку, купить студию — да хоть в Батайске, ей не гордо, — а разницу положить и не трогать. И жить без калькулятора. Съездить в Кисловодск, она там была один раз, в восемьдесят девятом, с мамой.
Про план она рассказала дочери в конце июня, за чаем с сушками.
Через шесть дней приехал зять.
Артём привёз конфеты, бутылку сиропа для лимонада и прозрачный файл с распечаткой.
— Светлана Петровна, я по-деловому, вы не против? Я всегда за то, чтобы по-деловому. Эмоции — это дорого.
— Садись. Кирюшу чего не привёз?
— Он с моей мамой, они на батуты пошли. Так вот, я посчитал.
Он разложил три листа на клеёнке с подсолнухами. Столбики, кое-что выделено жёлтым.
— Ваша полуторка в Александровке реально уходит за четыре двести, четыре сто с торгом. Студия в Батайске — два восемьсот, и это без ремонта, ремонт вам минимум четыреста, я по смете считал. На руках у вас остаётся условно девятьсот тысяч, которые за три года съест инфляция, вот тут я взял восемь процентов, хотя реально больше. Теперь вариант два.
— Артём…
— Секунду, мысль закончу. Вы продаёте полуторку, добавляете четыре двести в нашу ипотеку. Мы гасим половину тела кредита, платёж падает вот сюда, и берём не двушку в Западном, а трёшку в новом доме. Одна комната — ваша. Полностью ваша, с дверью. Внуки на глазах, продукты возим мы, коммуналку платим мы. Вот здесь ваша экономия: девятнадцать тысяч в месяц. Это, между нами, треть вашей зарплаты.
Светлана смотрела на листы. Не оскорблённой она себя чувствовала, а как-то очень аккуратно взвешенной. Её жизнь лежала на клеёнке, пересчитанная в столбик, и внизу стоял вывод: невыгодно.
— А если я не хочу в общий дом?
— По какой причине? Приведите аргумент, я его посчитаю.
— Артёмушка. Я двенадцать лет прожила по чужому расчёту. У меня вот тут стоит, — она показала на горло. — Я хочу не комнату в трёшке. Я хочу всю квартиру, пусть двадцать четыре метра, но чтоб я утром встала и никто не спросил, зачем я включила свет.
Артём собрал листы в файл.
— Понял. Аргумент эмоциональный. Он не считается, но я понял.
Оксана пришла на следующий день. Одна, без Кирюши. Живот уже заметный — двадцать вторая неделя, девочка, назвать хотели Милой. Села, отдышалась, попросила морсу.
— Мам, ты Тёме зачем нагрубила?
— Я не грубила.
— Он говорит, ты конфеты не взяла.
— Взяла я конфеты, вон в вазочке, Кирюше оставила.
Оксана помолчала. И заговорила так ровно, что было ясно: репетировала. Сама, не Артём.
— Мам, я скажу один раз и больше не буду. Я не злая. Но я живу с этой мыслью с семнадцати лет и мне надо её вслух сказать, иначе я лопну.
— Говори.
— Я прошла в Питер. На бюджет, помнишь? А общежития не дали, и снимать было не на что, потому что у нас в доме появилось слово «приставы». Я пошла в наш и на заочку, работать в салон связи. Репетиторов у меня не было, поехать после школы — не было, платье на выпускной мне бабушка перешивала из своего. Ты у меня даже не спросила, мам. Ты просто сказала: денег нет.
— Их не было.
— Они были! — Оксана поставила стакан. — Сорок тысяч в месяц было. Просто они уходили в банк за долг чужого человека, который в Воронеже жил и ему было хорошо.
— Он тебе отец.
— Он мне никто. И тебе никто. Ты выбрала его бумажку, а не меня, вот и всё, что было. А теперь у тебя первый раз в жизни свободные деньги. Первый раз, мам! И ты их — на студию в Батайске, чтоб одной сидеть? Отдай мне то, что не отдала. Ну не мне, так Кирюше, Милке. Хоть так.
Светлана сидела очень тихо. В груди было пусто и звонко.
Вот в эту минуту она поняла окончательно: благодарности не будет. Не то что сейчас — её не будет никогда, ни через десять лет, ни на её похоронах. Потому что дочь не считает, что что-то было. Дочь считает, что была недостача.
— Оксана. Давай я тоже посчитаю, раз у вас теперь всё в столбик. Двенадцать лет я никуда не ездила. Ни разу. Каждое лето — две группы, доплата двенадцать тысяч, это тридцать шесть за лето, четыреста тридцать две за двенадцать лет. Вот столько стоили мои лета, я их отдала в кассу. Отпускные приходили в июне, и в июне же уходили. Пальто у меня одно, серое, я его при Собчак ещё покупала, шучу, в пятнадцатом. Стоматологу я три года говорила «в следующем месяце», и теперь у меня слева вот, — она постучала ногтем по щеке. — К маме в больницу я ездила с двумя пересадками, потому что такси четыреста рублей. Питер, говоришь. Оксан, я тебе Питер не дала, это правда. Я тебе дала эту квартиру, из которой тебя никто не выгнал, потому что я её не продала, хотя мне пристав в шестнадцатом году сам сказал: продайте, закройте, живите спокойно.
Оксана допила морс, поставила стакан аккуратно, на подставочку.
— Мам. Ну это же твой выбор был.
В июле выяснилось, что план со студией — не план.
Первая покупательница гладила стены, радовалась окнам на юг, а потом села с документами, и лицо у неё поменялось.
— Так у вас тут двое зарегистрированы. Дочь и ребёнок четырёх лет.
— Дочь живёт отдельно, они снимают в Западном…
— Светлана Петровна, миленькая, скажу как есть: с прописанным ребёнком никто связываться не будет. Мне ремонт делать, а не по судам ходить.
Вторые, с материнским капиталом, отказались быстрее. Третий, дядька-перекупщик, поторговался до трёх двухсот и сказал: «Это цена с людьми внутри, мать».
Риелтор Жанна объяснила всё за одну сигарету на площадке.
— Собственник вы. Но прописанные — это как чужой шкаф: вроде не ваш, а вынести нельзя. Дочку через суд снять можно попробовать, не живёт, не платит. И вот вам вишенка: она беременная. Родит — зарегистрирует девочку по своему адресу, то есть к вам, и согласие ваше не нужно, дети регистрируются к родителям автоматически.
Оксана в тот же вечер сказала по телефону спокойно, почти ласково:
— Мам, а зачем мне выписываться? Это моя единственная прописка, с рождения. Я, между прочим, могу вообще с Милкой к тебе приехать, если Тёма без работы останется. Имею право. Ты потом сама будешь просить, чтоб я не приезжала.
И засмеялась. Страшнее всего было то, что не зло. Она правда считала, что это шутка.
В августе приехала Нина Аркадьевна, мать зятя. Без звонка, с домашним хлебом в полотенце.
— Светлана, я вам как сватья скажу, по-простому. У нас в семье всегда было так: старшие для младших. Мы с Толей мою квартиру на Сельмаше отдали Артёму на первый взнос и ни минуты не жалели. Ни ми-ну-ты. Что мы с собой возьмём? Тапки?
— Я с собой ничего не собираюсь брать. Я собираюсь пожить.
— Пожить! — Нина Аркадьевна всплеснула руками так, что хлеб подпрыгнул. — Вам пятьдесят два, вы себя послушайте. Вам сколько надо-то? Кровать, телевизор и лекарства. А детям расти. Вы понимаете, что вы внучке комнату не даёте? Ей родиться не дали, а она уже в проходной.
— В нашей семье тоже старшие для младших, Нина Аркадьевна. Моя мама с Оксанкой сидела, пока ноги ходили. Я двенадцать лет отдавала долг, чтобы у моей дочери жильё не описали. Так что вы мне про старших не рассказывайте, я по этому предмету профессор.
— Так вы гордая, — с удовольствием сказала Нина Аркадьевна. — Гордые всегда одни остаются, я много таких видела.
Это оказалось единственной правдой, которую она в тот день сказала.
Про поручительство Артём заговорил в конце августа, когда стало ясно, что квартиру не продать и в общий дом Светлана не поедет.
Приехал уже без конфет, зато с ноутбуком.
— Светлана Петровна, я вас услышал. Квартиру не трогаем совсем, вот, руки поднял. Есть вариант, который вам вообще бесплатный. Ноль рублей. Нам одобряют пять восемьсот, а надо семь двести, дохода не хватает. Если вы идёте созаёмщиком — работа официальная, стаж двадцать восемь лет — банк даёт нужное. Вы просто ставите подпись. Платим мы. Вам даже приложение ставить не надо.
— Созаёмщиком.
— И поручительство там же, одним пакетом. Формальность.
Слово. То самое слово, за двенадцать лет не изменилось ни на букву. Светлана даже головой мотнула: на секунду показалось, что за столом Валера, только помолодевший и в футболке поло.
— А если вы платить перестанете?
— С какой стати? У меня в логистике доход стабильный.
— А если Оксана в декрете, а тебя сократят? А если разведётесь?
— Светлана Петровна, ну зачем вы сейчас программируете негатив.
— Я не программирую. Я в этом негативе двенадцать лет вставала в пять двадцать.
В садике, где Светлана работала двадцать восемь лет, была Тамара Николаевна, музработник, пятьдесят восемь лет, седая коса вокруг головы. Они сидели на веранде, пока дети возились в песочнице, и Светлана рассказала всё. Вплоть до жёлтых столбиков.
Тамара Николаевна выслушала молча, потом расстегнула сумку, достала бумажку и положила на скамейку.
— Читай.
Расчётный лист. Оклад, надбавки, стимулирующие. И строчка «удержания по исполнительным документам» — почти половина.
— Пять лет назад, — сказала она таким голосом, каким объявляют «а теперь, дети, попляшем». — Сын с невесткой брали ипотеку, я поручилась. «Мам, ты только подпиши, это бумажка». Через два года разошлись, квартиру он ей оставил, сам ушёл в никуда, платить перестали. Банк подал на всех сразу. С неё нечего — декрет. С него нечего — работает без оформления. А я вот, с бубном, с официальным окладом. Удобная. Больше половины удерживать нельзя, я в позапрошлом году написала заявление, чтоб прожиточный минимум оставляли, стало легче на тысячу двести. Вот и вся моя пенсия, Света. Я в кино за пять лет один раз была, и то бесплатно, по акции для педагогов.
— А сын?
— Звонит. На день рождения. Говорит: «Мам, ну ты же понимаешь, я сам в тяжёлой ситуации». И он не врёт, — Тамара Николаевна убрала листок. — Он правда в тяжёлой. Просто моя ему не видна, она у меня в квитанции, а не на лице.
В песочнице заорали. Подошёл Дима, четыре года, доложил по-деловому:
— Светлана Петровна, а Ваня сказал, что вы старая.
— А ты что ответил?
— Я сказал, что вы не старая, а как бабушка. Только не наша, а хорошая.
— Спасибо, Дима. Иди копай.
Она сидела и думала, что этот Дима сказал ей сегодня больше добрых слов, чем родная дочь за год.
А потом позвонила Галя. Сестра.
Галя была последним тылом. Двенадцать лет носила картошку со своего огорода, сидела с Кирюшей, отдала Светлане свою премию в семнадцатом году и ни разу не спросила, когда вернут. Галя одна знала и про пальто, и про зубы, и про то, как Светлана плакала в кладовке садика, чтобы дети не видели.
— Свет. Ко мне Оксанка приезжала.
— И?
— Она беременная, Свет. Плакала. Говорит, ты им трёшку не даёшь взять.
— Галь, ты же всё знаешь.
— Знаю. — Галя вздохнула, и в этом вздохе было сорок лет их общей жизни. — Знаю, Светка. Но… помоги детям, а? Тебе-то зачем столько.
Светлана стояла с телефоном у окна и смотрела, как во дворе мужики сгружают арбузы. Ей потом много раз казалось, что вот в эту секунду она постарела сразу лет на пять. Не от таблицы. Не от «твой выбор был». А от вот этого домашнего, родного голоса, который сказал: тебе не надо.
— Галь. А тебе зачем твой огород? Тебе шестьдесят, ты бы отдохнула.
— Так это ж мой огород.
— Вот, — сказала Светлана. — А это моя квартира. И мои двенадцать лет. Других мне не выдадут.
Галя помолчала.
— Я, наверное, глупость сказала.
— Сказала. Ты только больше так не говори, Галь. У меня, кроме тебя, никого не осталось.
Последняя неделя августа вышла почти счастливой. Настолько почти, что Светлана потом на себя злилась.
Оксана вдруг стала возить её на дачу. Каждый день, на своей машинке. Обрывали вишню — Оксана лезла на табуретку, Светлана орала: «Куда с животом!» Варили варенье, мешали деревянной лопаткой, Оксана рассказывала смешное про Кирюшу. Кирюша бегал по саду с ситечком и ловил диких кошек. Ели пенку с блюдца. Оксана смеялась, как в девятнадцать. Светлана думала: ну вот, слава Богу, отпустило.
В воскресенье закатали последние банки, сели пить чай, и Оксана сказала, вытирая руки полотенцем:
— Мам, а ты видишь вообще, как я к тебе? Неделю вожу, варенье вот, тридцать банок. Мы же семья. Я даже про квартиру больше не спорю, поняла, не хочешь и не хочешь. Только одну подпись поставь. Одну, мам. Тебе ноль рублей, а нам жизнь.
И улыбалась. Устало, добро, с этим своим животом и с вишней под ногтями.
Светлана поставила чашку.
— То есть варенье было в счёт.
— Мам, ну что за формулировки.
— Ты мне выставила счёт за неделю с матерью. Ты мне сейчас вишню предъявила.
— Я тебе предъявила, что я с душой, а ты как каменная! — Оксана вскочила. — Не подпишешь — не надо. Только тогда и внука не увидишь. Мы будем в съёмной сидеть, а ты с ним по воскресеньям в парк, как святая?
— Ты сама себя слышишь?
— Слышу! Я, между прочим, дочь, а не банк. Мне тоже больно!
Она забрала Кирюшу и уехала. Тридцать банок остались стоять в коридоре на расстеленной газете, тёплые, перевёрнутые вверх дном. Светлана села рядом на табуретку и просидела так, кажется, час.
Ничего она не подписала.
Дальше пошло по расписанию. Без крика, аккуратно.
— Мам, Кирюша занят, у него подготовка к садику, режим.
— Мам, сегодня Нина Аркадьевна, они на батутах.
— Мам, ты приедешь и опять начнёшь ему про меня, ему это не надо, он нервный.
— Мам, я тебе позже наберу.
Про первое сентября ей не сказали. Она узнала сама: в новом садике в Западном затеяли День знаний, шары, музыка, родители во дворе. Светлана поменялась сменами, доехала к девяти, купила у метро астры — гладиолусы длинные, в автобусе неудобно.
У калитки стоял охранник.
— Вы к кому?
— Я бабушка. Кирилл Ковалёв, средняя группа.
— В списке доверенных лиц вас нет. Позвоните родителям, пусть подтвердят.
Она позвонила. Один раз, второй, третий. «Абонент занят».
Через дорогу была школа, там шла линейка. Светлана постояла у забора. Чужие первоклассники, чужие банты, директор в микрофон, женщина рядом плакала и снимала на телефон.
— Ваш? — спросила женщина.
— Внук, — сказала Светлана. — Вон там, в белой рубашке.
Там было человек шестьдесят в белых рубашках. Женщина покивала. И хорошо, что покивала.
Астры Светлана отдала девочке лет десяти, которая шла с мамой. Девочка сказала «спасибо» и посмотрела на неё как на странную. И правильно посмотрела.
Вечером в «Одноклассниках» появилось фото: Кирюша с шариком, Артём, Нина Аркадьевна в белой блузке. Подпись: «Наш выпускник растёт! Спасибо любимой бабушке, что всегда рядом».
К юристу она пошла в середине сентября. Марина Львовна, крошечный кабинет на Соколова, вентилятор, кот на подоконнике из сувениров.
— По квартире. Собственник вы единственный, продавать вправе хоть завтра, ничьё согласие не нужно. Дочь снять с регистрационного учёта можно: приватизация девяносто третьего года, она тогда ещё не родилась, значит, от участия не отказывалась и того самого бессрочного права пользования, которое дают отказавшимся, у неё нет. Право у неё производное, как у члена семьи собственника. Не проживает, коммунальные не платит, есть другое жильё — иск о прекращении права пользования и снятии с учёта, шансы хорошие. Ребёнка — только вместе с матерью, и суд будет очень осторожен, ему четыре года. Новорождённую она зарегистрирует к себе без вас, тут закон на её стороне.
Светлана долго молчала.
— Не буду я её выписывать.
— Почему?
— Она у меня из этой квартиры в школу ходила. Я её оттуда не вынесу.
— Тогда покупателя вы, скорее всего, не найдёте. Это я обязана сказать.
— Я поняла. Мне внука не дают.
Марина Львовна отложила ручку.
— Статья шестьдесят семь Семейного кодекса. Бабушка вправе общаться с внуком. Порядок такой: сначала орган опеки может обязать родителей не препятствовать, это решение письменное. Не исполнят — вы идёте в суд, и суд определяет порядок: дни, часы, место, в присутствии матери или без. Мнение ребёнка учитывается с десяти лет, вашему четыре, значит, спрашивать его не будут. За неисполнение решения — административный штраф по пять тридцать пять, две-три тысячи, потом приставы, потом снова штраф.
— И это работает?
— Юридически — да. — Марина Львовна посмотрела на неё и заговорила уже не по-юридически. — Светлана Петровна, скажу то, за что мне не платят. Суд даст вам часы. Суд не может дать, чтобы ребёнка привели радостно. Вы получите бумагу и будете по ней ходить. Вы к этому готовы?
— Я двенадцать лет ходила по бумаге. Я привычная.
Заседание было в ноябре, решение вступило в силу к зиме. Второе и четвёртое воскресенье месяца, с двенадцати до тринадцати, в присутствии матери, по месту жительства ребёнка либо в общественном месте.
Первое такое воскресенье — парк в Западном, минус два, слякоть. У Кирюши новый комбинезон, у Оксаны коляска и наушник в одном ухе. Оксана поздоровалась, посмотрела на телефон и села на лавку в стороне, спиной к горке.
— Кирюш. Ты меня узнаёшь?
— Ты бабушка Света. Мама сказала, мы гуляем один час, потом обедать.
— На горку хочешь?
— Мне нельзя, скользко. Мама, можно на горку?
— Кирилл, я сказала, в этих штанах нельзя.
Кирюша достал детский телефон в толстом чехле, сел на бортик песочницы и включил игру, где надо соединять шарики. Светлана села рядом. Рассказала про Диму, который копает песок, и про хомяка Барона, который живёт у них в группе. Кирюша сказал «ага». Потом сказал: «Смотри, третий уровень».
Час — это, оказывается, очень много.
В тринадцать ноль-ноль Оксана встала, поправила коляску.
— Всё. По решению — до тринадцати.
— Оксан.
— Что?
— Ты меня когда-нибудь простишь?
Оксана посмотрела на неё, и Светлана увидела в этом взгляде себя в тридцать лет. Ту же усталую упёртость, свою родную, ниоткуда больше не взявшуюся.
— Мам, я тебя не наказываю. Ты сама всё выбрала. Опять.
И повезла коляску к выходу. Кирюша обернулся и махнул рукой — не ей, а вообще, на всякий случай, как машут на площадке.
В январе пришло уведомление: по адресу в Александровке зарегистрирована Ковалёва Людмила Артёмовна, две тысячи двадцать шестого года рождения. Теперь их там трое. Светлана положила бумажку в синюю папку с завязочками, где уже лежало остальное.
Справка из банка. Постановление приставов об окончании исполнительного производства. Выписка из ЕГРН, где в графе «собственник» одна фамилия. Решение суда о порядке общения с внуком. И лист из Кирюшиной раскраски, на котором она однажды ночью, когда испугалась, что не выдержит и подпишет, написала печатными буквами: «Я, Тарасова Светлана Петровна, поручителем больше не буду. Никогда. Ни за кого».
В октябре она купила стиральную машину. Тридцать девять тысяч, первый раз в жизни не в рассрочку — пришла и заплатила. В феврале внесла аванс за санаторий в Кисловодске, десять дней в сентябре, шестьдесят восемь тысяч, остальное частями до августа. Тамара Николаевна сказала: «Бери и не думай, а то так и помрёшь правой».
По решению — второе и четвёртое воскресенье. В первое и третье Светлана варит суп на неделю и едет к Гале; они мирятся уже второй год, тихо, без слов, просто пьют чай и не говорят про Оксану. Иногда доезжает до набережной и смотрит на Дон.
Иногда думает: а если бы подписала? Приходили бы. Возили бы на дачу, звали на праздники, присылали фотографии. Пока платится.
Варенье она так и не открыла. Тридцать банок стоят в кладовке, за пылесосом, вишня внутри уже потемнела.
— Мама, я развожусь с Игорем. — Какой развод?! Терпи, как все терпели! — закричала мать