Квитанцию Семён Ильич положил прямо на рассаду. Галина как раз пересаживала перцы из стаканчиков в ящик, и бумажка легла поверх, на мокрую землю.
— Вот. Председательша принесла. На дорогу собирают, гравий будут сыпать.
— Сколько? — спросил Юрий из-за двери, где он отмывал от зимы садовую тачку.
— Тридцать тысяч.
— Ого, — сказал Юрий. — Это с каждого?
— С каждого участка. — Свёкор сел на лавку у крыльца и вытянул ноги. Ему было семьдесят восемь, но сидел он всегда так, будто только что разгрузил вагон. — Я вот что думаю. Ты, Галя, у нас огородница. Ты тут больше всех копаешься. Тебе и платить.
Галина вытерла руки о фартук.
— В каком смысле мне?
— В прямом. Ты на земле работаешь, ты землю и содержишь. У нас в колхозе так было: кто пашет, тот и за трактор отвечает.
— Пап, у вас в колхозе трактор был колхозный, — сказал Юрий.
— А дача моя. Земля моя. Вы на ней сажаете. Я вас разве гоню? Сажайте на здоровье. Только дорога-то вам нужна, не мне. Я на этой дороге раз в неделю, а вы каждые выходные машину гоняете.
Галина посмотрела на мужа. Юрий почесал затылок, посмотрел на тачку.
— Ну, папа в чём-то прав, Галь. Мы ж тут больше всех.
Свёкор кивнул, довольный, и пошёл в дом. Квитанция осталась лежать на перцах. Галина сняла её двумя пальцами и стряхнула землю.
Огород на даче свёкра Галина вела девятый год. Началось всё в тот год, когда умерла свекровь. Семён Ильич остался один на шести сотках в СНТ «Строитель» под Тамбовом, ходить по грядкам с ведром ему стало тяжело, и он сказал: «Берите, кто хочет, а то бурьяном зарастёт».
Хотела одна Галина. Золовка Тоня жила в городе, в трёх остановках от отца, и на дачу приезжала два раза за лето: в июле, когда пошла клубника, и в сентябре, когда пора было снимать помидоры. Её муж Гена и того реже, только на шашлыки по майским, и то если отец позовёт отдельно.
Галина работала медсестрой в процедурном кабинете городской поликлиники, пять дней в неделю, с семи. В пятницу вечером они с Юрием садились в машину и ехали на дачу. В воскресенье вечером возвращались. Девять лет.
Она развела помидоры, четыре сорта, «бычье сердце» отдельно, в теплице, которую Юрий собрал из старых рам и плёнки. Огурцы, кабачки, перцы, чеснок, две грядки клубники. Сажала, полола, подвязывала, поливала из бочки, потому что вода в СНТ шла по графику, три раза в неделю, а помидоры по графику пить не хотели.
Осенью начинались банки. Галина закатывала их сама, на своей кухне в городе, после работы. Огурцы, лечо, помидоры в собственном соку, аджика, кабачковая икра. Сорок банок, пятьдесят, в прошлом году шестьдесят две. Потом звонил свёкор: «Галь, Тоня приедет, ты ей отложи там». Тоня приезжала с пустой сумкой на колёсиках и уезжала с полной.
Семена Галина покупала сама. Удобрения сама. Плёнку на теплицу меняли раз в два года, за свои. Бочку для полива купил Юрий, две тысячи семьсот. Свёкор за девять лет ни разу не спросил, сколько это стоит. Он спрашивал, когда будут огурцы.
Галина не жаловалась. Ей нравилось копаться в земле. После поликлиники, после десятков рук с синими венами и чужих страхов перед уколом, шесть соток были местом, где никто не ждал от неё ничего, кроме того, чтобы она пришла с лейкой.
Но тридцать тысяч за чужую дорогу — это было уже другое.
— Юра, — сказала она вечером в машине. — Ты правда считаешь, что я должна платить за дорогу?
— Ну не ты. Мы.
— Мы. За дорогу к папиной даче. Которую он, ты сам знаешь, Тоне отпишет.
— Почему Тоне?
— Потому что он мне в прошлом году сказал: «Тонечка у меня одна, ей тяжело». Тоне тяжело. У Тони трёшка и муж на «Тигуане».
Юрий молчал до самой кольцевой.
— Галь, ну он старый. Ему так спокойнее. Ну заплатим. Тридцать тысяч — не миллион.
— Не миллион. Девять лет — тоже не миллион. Семена, плёнка, бочка, удобрения. Ты знаешь, сколько я в этот огород вложила?
— Не знаю.
— Я тоже не знаю. Я не считала. Я думала, мы все тут семья.
— Ну так и семья.
— Тогда почему платит один член семьи?
Юрий включил радио. Это означало, что разговор окончен.
В среду Галина пошла платить. Можно было и переводом, но в квитанции стояло: «Оплата в правлении, при себе членская книжка». Правление СНТ «Строитель» располагалось в бытовке у въезда, внутри стоял стол, сейф, чайник и портрет какого-то министра девяностых годов, которого никто не снимал.
За столом сидела председательша в синей жилетке, с папкой. Подняла голову, и Галина её узнала сразу.
— Люда? Людка Клочкова?
— Галя Бережная! — Председательша вскочила. — Ты откуда тут?
Они учились вместе в медучилище, в одной группе, тридцать семь лет назад. Люда потом ушла из медицины, работала в собесе, а пять лет назад купила здесь участок и через год стала председателем.
— Свёкор у меня тут. Тридцать второй участок.
— Семён Ильич? Так это твой свёкор? — Люда засмеялась. — Мир тесен. Садись. Чаю налить?
— Налей. Я заплатить пришла. За дорогу.
— За дорогу? — Люда открыла папку, полистала. — Тридцать второй. Так. Целевой на дорогу — пятнадцать тысяч.
— Пятнадцать? В квитанции тридцать.
— В квитанции всё правильно. Пятнадцать — целевой. А ещё пятнадцать — это долг по членским. За два года. Семь с половиной в год, он не платил ни за прошлый, ни за позапрошлый. Я ему письма носила. Мы же по закону через суд можем взыскать, с пенями, но я его жалею, он пожилой. Вот и вписала одной суммой, чтобы он закрыл.
Галина сидела и смотрела в чашку.
— А он знает, что тут долг?
— Конечно, знает. Я ему лично говорила. Он мне говорит: «Люда, не волнуйся, невестка всё оплатит».
Галина заплатила. Все тридцать. Люда выписала две квитанции, одну на целевой, другую на членские, и поставила печать СНТ, круглую, с выцветшими краями.
— Галь, а ты зачем за него? — спросила она, отдавая бумажки. — У него ж дочка есть.
— Дочка есть. Огородница у них одна.
Люда кивнула. Видимо, тоже много чего повидала за пять лет в этой бытовке.
— Ну, раз огородница, — сказала она, — то и огород твой. Справедливо?
— Справедливо, — сказала Галина. И тут ей пришла в голову мысль, такая простая, что она даже засмеялась вслух.
Дома она положила обе квитанции в прозрачный файл и убрала в сумку. Мужу ничего не сказала.
— Заплатила? — спросил Юрий за ужином.
— Заплатила.
— Ну вот и молодец. Папа доволен будет.
— Будет, — согласилась Галина.
Тоня приехала в середине июля, как по расписанию. Клубника отходила, и Галина три выходных подряд собирала её по ведру. Золовка привезла с собой подругу, Ларису с работы, «показать, какая у папы красота».
— Вот, смотри, — говорила Тоня, ведя Ларису между грядками. — Это папины помидоры. Это папины огурцы. Мы тут всё сами.
Галина в это время стояла на коленях между рядами моркови и выдёргивала мокрицу. Тоня прошла мимо, кивнула ей, как кивают соседке по даче.
— Галь, ты клубнику не всю собрала? Мы с Ларисой пособираем немножко.
— Собирайте.
Пособирали они полведра. Лариса ела прямо с куста и хвалила. Тоня сорвала огурец, откусила, поморщилась.
— Галь, а чего они у тебя горькие? Ты их поливаешь вообще?
— Через день. Из бочки.
— Ну, значит, мало. У нашей соседки по даче огурцы сладкие, как дыня. Она их чем-то подкармливает. Ты спроси.
— У вашей соседки по даче, — сказала Галина, не поднимаясь, — ты на даче была хоть раз?
— Я так, к слову.
Семён Ильич вышел на крыльцо с газетой, посмотрел на дочь, расцвёл.
— Тонечка! А мне Галя дорогу оплатила. Тридцать тысяч. Гравий в августе будут сыпать.
— Ну правильно, — сказала Тоня, не оборачиваясь. — Она ж тут хозяйничает. Ей и дорога нужнее.
Галина выдернула очередной пучок мокрицы и бросила в ведро. Подумала, что «хозяйничает» — хорошее слово. Надо запомнить.
Уезжая, Тоня попросила отложить ей с осени банок десять лечо: «Ларисе тоже, она попробовала у меня прошлогоднее, говорит, как в ресторане». Юрий отнёс в машину золовки ведро с клубникой, полное, с горкой: ту самую, что Галина набрала с утра себе.
— Юр, — сказала Галина, когда машина отъехала. — Это была моя клубника.
— Да ладно тебе. Сестра же.
— Сестра, — повторила Галина и пошла обратно к моркови.
Осень пришла как обычно. Помидоры в теплице налились так, что Юрий дважды подвязывал стебли заново. Огурцы шли по ведру через день. Кабачки росли быстрее, чем их успевали снимать.
В последнюю субботу августа Галина приехала на дачу одна, рано утром. Юрий был на работе, у него была смена. Она сняла всё. Помидоры, все до одного, включая зелёные, которые дозреют в коробках. Огурцы. Кабачки. Перцы. Выкопала чеснок, который как раз пора было выкапывать. Собрала последнюю клубнику. Уложила в ящики, загрузила в багажник и на заднее сиденье. Дважды вернулась на такси, которое сама вызвала, за остальным.
Семён Ильич вышел на крыльцо, когда она грузила второй рейс.
— Галь, а ты чего это всё забираешь?
— Закатывать, Семён Ильич.
— Так а Тоне?
— А Тоня пусть сама закатывает.
Свёкор постоял, подумал.
— Она ж не сажала.
— Вот и я о том же.
Он не нашёлся, что ответить. Пошёл в дом.
Неделю Галина закатывала. Каждый вечер, после поликлиники. Огурцы, лечо, аджика, помидоры в собственном соку, икра. Семьдесят одна банка. Юрий таскал их на балкон и ставил в два ряда, по сортам, и с каждой новой партией всё дольше молчал.
— Галь, — сказал он на третий вечер. — Ты Тоне-то отложила?
— Нет.
— А папе?
— Папе — да. Шесть банок. В субботу у него день рождения, отвезу.
— А Тоне чего?
— Юр, давай я тебе потом объясню. Когда Тоня приедет.
Тоня приехала в субботу, к отцу на дачу. С сумкой на колёсиках и пакетом пустых банок, вымытых, с крышками. Гена тоже приехал, редкий случай. Галина с Юрием приехали к обеду, как договаривались, на день рождения Семёна Ильича, исполнялось семьдесят девять, не юбилей, но он всё равно звал.
Стол накрыли на веранде. Галина привезла шесть банок для свёкра, Тоня — торт из «Пятёрочки» и пустую тару.
— Галь, а где? — спросила Тоня, оглядев грядки. Грядки стояли пустые, перекопанные, с ботвой в компостной куче.
— Что где?
— Ну огород. Помидоры. Огурцы. Я банки привезла.
— Огород я сняла, Тонь. Неделю назад.
— Так а мне?
Галина положила себе салат.
— Тонь, мне Семён Ильич в мае объяснил: кто на земле работает, тот землю и содержит. Как в колхозе. Я работала. Я содержала. Я и сняла.
— Что ты содержала? — Тоня засмеялась. — Тут папина дача.
— Папина. Взнос на дорогу за неё платила я. Тридцать тысяч.
— Ну заплатила. Тебе папа разрешил, ты и заплатила. При чём тут огурцы?
Свёкор молчал и ел. Гена тоже. Галина достала из сумки прозрачный файл.
— Вот квитанции. Пятнадцать — целевой на дорогу. А вот пятнадцать — долги по членским за два года. Семён Ильич их два года не платил. Председательша говорит, по закону могли через суд взыскать.
— Это что ещё? — Тоня взяла квитанцию, повертела. — Пап, это правда?
— Ну, правда, — сказал Семён Ильич в тарелку.
И тут заговорил Юрий. Галина не ожидала: он весь обед молчал, ковырял вилкой огурец из магазина.
— Тонь. Я тоже не знал. Галя мне ничего не сказала. Я сам на прошлой неделе к Людмиле зашёл, хотел про дорогу спросить, когда сыпать будут. Она мне и говорит: «Хорошая у тебя жена, отцовы долги закрыла». Я думал, она про взнос. А она мне квитанцию показала.
Он отодвинул тарелку.
— Пап. Ты знал, что там долг?
— Знал.
— И Галю послал платить. Как огородницу.
— Ну а кто ещё? — свёкор поднял голову. — Тоня, что ли? У Тони денег нет.
— У Тони трёшка и муж на «Тигуане», — сказал Юрий. — Гена, ты сколько за машину платишь?
— Сорок три в месяц, — сказал Гена, не подумав, и тут же пожалел.
— Сорок три. А за отцовы членские пятнадцать за два года заплатить некому. Платит огородница. Которая девять лет вам банки крутит.
Тоня собрала пустые банки обратно в пакет. Стекло звякнуло.
— Ну и ладно. Подавитесь своими огурцами.
— Тонь, — сказала Галина. — Это не мои огурцы. Это огурцы того, кто работал. Правило твоего папы. Я его просто дочитала до конца.
— Я, между прочим, тоже могла бы работать, если бы меня позвали.
— Тебя девять лет звали. Каждую весну. Ты говорила: у тебя спина.
— У меня и сейчас спина!
— Вот и у меня спина, Тонь. Только я с ней копаю.
Гена взял жену за локоть.
— Пойдём, Тонь. Правда, чего уж.
Они уехали, не попробовав торт. Свёкор долго сидел на веранде, глядя на перекопанные грядки. Потом сказал, ни к кому не обращаясь:
— Мать бы меня за такое по голове треснула.
— Треснула бы, — согласился Юрий.
В понедельник, как рассказала потом Люда, Семён Ильич пришёл в правление сам. Впервые за пять лет её председательства. Принёс членскую книжку и спросил, сколько он должен на будущий год, чтобы заплатить заранее. Сам. Из пенсии.
— Ты представляешь, — смеялась Люда в трубку. — Достал кошелёк, отсчитал семь с половиной тысяч, сотенными. Говорит: «Чтобы невестку больше не позорить».
— Не позорить, — повторила Галина.
— Ага. Ещё спросил, можно ли ему поставить вторую бочку под воду. Говорит, на будущий год сам будет поливать, хоть немного. Ты там, Галь, рассаду ему не давай, пусть сам растит.
— Пусть сам, — согласилась Галина.
Вечером Юрий пришёл с работы и долго стоял на балконе перед семьюдесятью одной банкой.
— Галь. А мы это всё съедим?
— Нет, конечно.
— А куда тогда?
— Половину на работу отнесу, девочкам в процедурный. Десять — твоим на смену. Шесть — папе. Пять — Люде, она мне сказала, у неё внуки лечо любят. А остальное — съедим.
— А Тоне?
Галина достала с верхней полки одну банку аджики, поставила на стол.
— Вот эту. Отвезёшь ей. Скажешь — от огородницы.
Юрий взял банку, повертел. Аджика была острая, тёмная, Галина делала её по рецепту своей мамы, с хреном.
— Она её не будет есть, — сказал он. — Она острое не ест.
— Знаю, — сказала Галина. — Пусть стоит.
– Твоя мама уже мебель сюда покупает? Передай ей, что жить она тут не будет! – твёрдо сказала мужу Алёна