— Банки пустые привезла? — Зинаида Петровна спросила это раньше, чем Наталья успела закрыть калитку. — С красными крышками. Я их в «Магните» по сорок рублей беру, они у меня под учётом.
— Привезла, мам. Одиннадцать.
— Я тебе в прошлом году пятнадцать давала.
— Четыре Андрей разбил, когда с балкона таскал.
— Вечно у вас всё бьётся, — мать забрала пакет и заглянула внутрь, шевеля губами. — Ладно. Вика, неси из погреба лечо, там с прошлого года осталось. Андрей, мешки в багажник, кабачки сверху, чтоб не помялись.
Андрей, который всё утро пытался отвертеться от поездки, молча потащил мешок. Вика закатила глаза.
— Ба, у нас ещё позапрошлогоднее не съедено.
— Значит, плохо едите. Худая вон, одни глаза. В семнадцать лет девка должна быть кровь с молоком, а ты как моль. В магазине одна химия, вот вас ничего и не берёт.
Каждое лето начиналось одинаково. Сначала мать звонила с первой редиской, потом с зеленью, потом с огурцами, и к августу в квартире Натальи не оставалось угла под ещё одну банку. Двенадцать соток после смерти отца Зинаида Петровна держала одна. Держала так, что соседи ходили смотреть, а колорадского жука собирала руками по утрам вместо зарядки.
Наталья пристроила в багажник последнюю коробку и потянулась к сумке, которая стояла отдельно на лавке.
— Это не трогай, — мать перехватила сумку. — Это Леночке. Кабачковая икра с морковкой, как она любит, шесть банок. Передашь, только смотрите, чтоб вы не съели.
— Мам, она же у нас живёт. Мы что, ей из её банки запретим ложку взять?
— Я сказала, это Лене. Девочка ранимая, ей и так в жизни не повезло. Вы её там не обижаете?
— Кто ж её обидит, — вздохнула Наталья.
В машине Андрей молчал до самой трассы, а потом не выдержал.
— Шесть банок Лене отдельно. А нам двадцать кабачков, которые никто есть не будет.
— Андрей.
— Я просто считаю. Твоя мама считает, и я посчитаю.
Лене было тридцать два, и не повезло ей, по мнению матери, во всём сразу. Она была на двенадцать лет младше Натальи, «поздний ребёнок, которого надо беречь». Беречь её начали с пелёнок и так и не закончили.
Весной Лена развелась со вторым мужем, поругалась с хозяйкой парикмахерской в посёлке и приехала к сестре «на месяц, пока работу найду». Работу нашла через неделю, администратором в салоне красоты, а месяц растянулся на пятый. Жила она в третьей комнате, которую Андрей гордо называл кабинетом. Кроме старого компьютера и сушилки для белья там никогда ничего не стояло.
— Наташ, ну сколько можно, — заводился Андрей раз в неделю. — За коммуналку ни копейки. Продукты наши, порошок наш, в ванной по часу. Я в собственной квартире в туалет по расписанию хожу.
— Она моя сестра, ей тяжело.
— Ей тяжело? Она вчера ногти за четыре тысячи сделала, по телефону хвасталась.
— Это её деньги.
— Вот именно, её. А ипотека наша.
Наталья не спорила. Она с детства привыкла уступать Лене: сначала игрушки, потом комнату, потом мамино внимание. Потом уже и не замечала, что уступает.
А в середине августа Андрей ушёл.
Без скандала и без битой посуды. Пришёл в четверг с работы, сел на кухне, где Наталья закатывала мамины огурцы, и сказал, что так больше не может.
— В смысле? — не поняла она.
— У меня другая женщина, Наташ. Давно. Думал, само рассосётся, а оно не рассасывается.
— Давно это сколько?
— Полтора года.
Наталья поставила банку на стол и закрутила крышку до конца. Почему-то ей было важно закрутить именно эту.
— А ипотека? — спросила она совсем не то, что хотела.
— А что ипотека? Я там жить не буду. Платите сами, вы же там живёте, ты, Вика, Ленка твоя.
— Андрей, нам ещё девять лет платить. Тридцать две тысячи в месяц. У меня зарплата пятьдесят восемь.
— Ну, подашь на алименты. Я от Вики не отказываюсь.
Машину он забрал в тот же вечер. Она была оформлена на него, хотя покупали её вместе, в том числе на Натальину премию. Спорить сил не было.
Вика узнала обо всём утром и восприняла новость неожиданно по-взрослому.
— Мам, он последний год как сосед жил. Пришёл, поел, лёг, ушёл. Ты не замечала?
— Думала, устаёт.
— Ага. Устаёт. На два фронта.
— Вика.
— Что Вика? Я его люблю, он мой отец. Но он некрасиво поступил. И не надо мне про взрослые дела, мне семнадцать, а не семь.
Лена вышла на кухню последней, в шёлковом халате, и спросила, остался ли кофе.
— Андрей ушёл, — сказала ей Наталья.
— Да ладно? — Лена удивлялась ровно три секунды. — Ну и правильно, я всегда говорила, что он тебя не ценит. Слушай, я сегодня в ванную первая, у меня клиентка к девяти.
Сентябрь Наталья запомнила как месяц подсчётов. Вечером она садилась на кухне с тетрадкой и калькулятором в телефоне. Пятьдесят восемь тысяч зарплата. Тридцать две ипотека. Девять с лишним коммуналка, потому что прописаны и живут четверо. Проезд, телефон, Вике обеды. Ещё репетитор по математике, без которого никак: одиннадцатый класс, в октябре пробник. Остаток выходил такой, что Наталья пересчитывала заново, надеясь где-то ошибиться.
Юрист их управляющей компании, Сергей Иванович, выслушал её в обеденный перерыв, не отрываясь от контейнера с гречкой.
— На алименты подавайте прямо сейчас, — сказал он. — Мировой судья выдаст судебный приказ, а начислять будут с того дня, как подали. Так что каждая неделя на счету.
— А развод?
— Ребёнок несовершеннолетний, значит, только через суд. Машина, кстати, общая, хоть и на нём. А ипотеку платите и чеки храните. При разделе половину того, что вы одна внесли, с него взыщут.
— А при разделе — это когда?
— Не завтра, Наталья Викторовна.
Не завтра было слишком долго. Наталья перестала брать кофе по дороге на работу. Отказалась от абонемента в бассейн, который Андрей подарил ей на сорокалетие и в который она за четыре года сходила раз двадцать. Перешла с курицы на окорочка, с окорочков на суповые наборы. В «Пятёрочке» её чек теперь редко переваливал за пятьсот рублей, и она научилась складывать в уме быстрее кассира.
— Мам, да я в школе поем, — говорила Вика, глядя, как мать стоит перед открытым холодильником.
— Ты в школе булку с чаем ешь, я знаю.
— Булка тоже еда.
Лена в подсчёты не вникала. Еду из общего холодильника она брала так, словно её туда приносила специальная фея.
— Хочешь, я тебе тысячу дам? — предложила она однажды, когда Наталья вслух вздохнула над чеком.
— Лен, коммуналка девять тысяч.
— Ну ты же собственница, а не я. Я тут временно.
— Ты тут с апреля.
— Наташ, ну не начинай. Я на курсы по маникюру коплю, хочу своё дело.
Тогда Наталья и вспомнила про погреб, полный банок, про сорок мешков картошки, половина которых каждую весну шла курам. Мать ведь каждое лето чуть ли не силой заставляла брать. Теперь Наталье впервые было действительно нужно.
Она позвонила в воскресенье вечером, долго подбирая слова.
— Мам, ты же знаешь, Андрей ушёл.
— Знаю. Мне Лена рассказала. Мать от сестры узнаёт, хорошо ты устроилась.
— Мам, мне правда не до того было. Я вот о чём. Мы ипотеку одни тянем, с деньгами совсем никак. Можно мы с Викой приедем, картошки на зиму возьмём? Мешка три. Морковки немного, капусты. Поможем копать, если ещё не всё.
Пауза была такая долгая, что Наталья решила, что связь пропала.
— Картошка в этом году мелкая, — наконец сказала мать. — Половина гнилая, жук поел. Самой бы до весны хватило.
— Мам, ну хоть пару мешков.
— Наташа, тебе сорок четыре года. Ты должна сама себя обеспечивать. Я вам всю жизнь возила, а вы нос воротили: то много, то некуда. А как муж ушёл, так сразу мама нужна?
— Я никогда нос не воротила. Я всё брала.
— Брала, потому что я заставляла. И вообще, пусть Андрей твой помогает, он отец. А то привыкнете на мне ездить, а я не железная, мне шестьдесят восемь. Всё, у меня на плите стоит.
Вика заглянула на кухню, увидела лицо матери и молча налила ей чаю.
— Не даст?
— Говорит, мелкая, жук поел.
— Мам, она в июле молодую подкапывала. Там кусты стояли, как на выставке.
Через неделю, в субботу вечером, у подъезда остановилось такси. Наталья снимала бельё на балконе и увидела, как из машины выгружается Лена, а мрачный водитель вытаскивает из багажника мешки.
Четыре мешка картошки. Сетка морковки. Два кочана капусты размером с Викину голову. И коробка с банками, из которой торчали знакомые красные крышки.
— Наташ, спустись, помоги, — крикнула Лена снизу. — Тяжело же.
Таскали вчетвером, с Викой и соседом с третьего этажа, который как раз шёл из гаража.
— Это откуда столько? — спросила Наталья, когда последний мешок лёг в прихожей.
— Мама дала. Я на выходные ездила. Она мне на зиму собрала, чтоб я тут не голодала.
— Ты тут не голодаешь, Лен. Ты у меня живёшь.
— Ну ты понимаешь, о чём я, — Лена стянула сапоги и бросила их посреди коридора. — Картошку я на балкон поставлю, у меня в кабинете места нет. А банки в кладовку. Только вы их не трогайте, ладно? Это моё, мама мне лично передала. Я посчитала: двенадцать огурцов, шесть лечо, четыре икры и варенье.
— Тёть Лен, а бабушка говорила, что картошка мелкая и мало, — вежливо сказала Вика.
— Да нормальная, крупная, — удивилась Лена. — Мама как всегда сорок мешков накопала. Половину уже продала, ей тётя Валя помогает. Ещё и на «Авито» объявление висит, внучка тёти Валина сделала. Ладно, я в душ.
Объявление Наталья нашла сама, ночью, когда в квартире все уснули. Набрала в поиске «картофель домашний» и название посёлка. Третьим в выдаче было знакомое ведро с отбитой эмалью на фоне знакомой веранды. Подпись: «Картофель сорт Гала, урожай отличный, выращено с любовью. 400 руб. ведро. Зинаида, звонить после шести».
Она долго смотрела на это ведро. Потом посмотрела расписание автобусов на субботу.
Автобус шёл час двадцать. Наталья ехала с Викиной клетчатой тележкой на колёсиках и не знала, что скажет.
У калитки стояли две машины с городскими номерами. Мужчина в зелёной куртке держал раскрытый мешок, тётя Валя насыпала в него вёдрами, а Зинаида Петровна стояла рядом с телефоном и проверяла переводы.
— Ещё ведро, и будет восемь, — говорила она. — Восемь на четыреста, три двести. Можно по номеру, на Сбер.
— Мам, — сказала Наталья.
Зинаида Петровна обернулась и на секунду растерялась. Только на секунду.
— Ты чего не позвонила? Я бы сказала, что занята.
— Я за картошкой. Мне ведро, мам. Больше в тележку не влезет, машину Андрей забрал. Переводом по номеру можно?
Тётя Валя поставила ведро на землю. Мужчина в зелёной куртке перестал завязывать мешок и посмотрел сначала на Наталью, потом на Зинаиду Петровну.
— Ты что устраиваешь? — зашипела мать. — При людях.
— Ничего не устраиваю. Ты сказала, мелкая и жук поел. А тут вроде крупная. Я заплачу, мам, четыреста, как всем.
— Зин, ну ты чего, — тихо сказала тётя Валя. — Насыпь дочке-то.
— Не лезь, Валя. — Зинаида Петровна повернулась к Наталье. — Лене я дала, потому что Лене тяжелее. У неё никого нет. Ни мужа, ни квартиры, одна как перст.
— У неё есть я. Она шестой месяц живёт у меня и не платит даже за свет.
— Ты не сравнивай. У тебя квартира, работа, дочь большая. А Леночка с нуля начинает.
— Моя квартира в ипотеке ещё на девять лет.
— А кто тебе виноват? Кто виноват, что ты мужа не удержала? Почти двадцать лет жила и не видела, что у него на стороне. Мне Андрей звонил, между прочим. Извинялся. Сказал, я ему как мать была. Он мне забор чинил, вежливый человек. Говорит, ты дома холодная стала.
— Он ипотеку не платит, мам. Алименты ни разу не перевёл.
— Ну так в суд иди, раз умная. Я тебе не банк и не собес. Тебе я не помогаю, потому что ты не пропадёшь. Ты у меня всегда сильная была.
— А Лене ты шубу из мутона в четыре года купила, когда я в Петербург с классом не поехала. Потому что денег нет. Помнишь? Я тоже была сильная. Мне шестнадцать было.
Мужчина в зелёной куртке кашлянул и стал старательно завязывать мешок, хотя тот был уже завязан.
— Ты мне это тридцать лет помнила? — Зинаида Петровна покраснела пятнами. — Неблагодарная.
— Я не помнила, мам. Я вспомнила. Вчера, когда Лена мне свои банки пересчитывала. Так ты продашь мне ведро или нет?
Мать молча взяла ведро из рук тёти Вали, высыпала в Викину тележку и отвернулась. Наталья открыла приложение банка и перевела четыреста рублей по номеру. Телефон в руке Зинаиды Петровны пискнул.
— Пришло, — сказала Наталья. — Сверь, ты же всё под учётом держишь.
На остановке её догнала та самая машина с городскими номерами. Мужчина в зелёной куртке опустил стекло.
— Садитесь, довезу. Мне в город. Только тележку назад, там у меня мешки.
Всю дорогу он молчал, а на въезде в город сказал:
— У меня тёща такая же была. Царство ей небесное, конечно.
Дома Лена жарила картошку из своего мешка. Запах стоял такой, что у Вики заурчало в животе на всю кухню.
— Тёть Лен, а можно мне немножко? — спросила Вика. — По рыночной цене.
— Бери, мне не жалко, — Лена иронии не заметила и положила племяннице. — Только со сковородки, а не из мешка. Мешок я считаю.
Наталья поставила тележку в угол прихожей и села за стол.
— Лен, давай поговорим.
— Только быстро, у меня сериал.
— Ты живёшь у меня шестой месяц. Я ни разу ничего не сказала, потому что ты сестра. Но мне сейчас тяжело. А ты свои мешки считаешь, чтобы моя дочь, не дай бог, не съела лишнего.
— Наташ, ну это же мама мне дала, а не тебе. С мамой разбирайся, я-то при чём?
— С мамой я сегодня разобралась. Купила у неё ведро за четыреста рублей.
Лена открыла рот и закрыла.
— У тебя месяц, чтобы найти жильё, — сказала Наталья. — Снимешь комнату, зарплата позволяет. Или к маме вернёшься, она тебя очень любит.
— Ты меня выгоняешь? Родную сестру? Из-за картошки?
— Из-за того, что ты её считаешь.
— Мне до мамы на работу по два часа ехать!
— Значит, комнату.
Лена швырнула полотенце и ушла, хлопнув дверью кабинета. Через минуту из-за двери донёсся её голос, высокий и обиженный.
Мать перезвонила через двадцать минут.
— Ты сестру на улицу выставляешь? — начала она без приветствия. — Мало того что меня при людях опозорила.
— Мам, я её не на улицу выставляю. Ей тридцать два года.
— Ты обязана ей помогать, она младшая. Я так воспитывала.
— Меня ты воспитывала, что я ей обязана. А её как?
В трубке было слышно, как мать тяжело дышит.
— Ко мне больше не приезжай, раз ты такая, — сказала она наконец.
— Хорошо, мам. Не приеду.
Наталья нажала отбой первой. Раньше она так никогда не делала.
— Мам, ты крутая, — сказала Вика из дверей.
— У меня коленки трясутся.
— У крутых всегда так, просто они не рассказывают.
Лена съехала через три недели. Нашла комнату у мастерицы из своего салона. Собиралась долго, со вздохами, вызвала грузовое такси и уехала вместе с мешками, банками, капустой и морковкой. Отдельно забрала сковородку, на которой всё это жарила, и сказала, что сковородку ей покупала мама. Наталья такого не помнила, но спорить не стала.
— Тётю не жалко, — сказала Вика, когда дверь закрылась. — Сковородку жалко. Хорошая была.
— Купим новую.
— На какие, мам?
Наталья засмеялась. За весь месяц это был первый раз, когда она смеялась по-настоящему.
Вика в тот же вечер перетащила свой стол в опустевший кабинет и выбросила сушилку на балкон.
В бухгалтерии управляющей компании работают шесть женщин, и утаить от них что-то сложнее, чем от следователя. Сначала Ольга Николаевна, главбух, заметила, что Наталья приносит на обед одну гречку. Потом Светка из расчётного обратила внимание, что Наталья больше не ходит с ними по пятницам в столовую напротив. А потом мать позвонила прямо в рабочее время, и Наталья не закрыла дверь кабинета. Зинаида Петровна сообщила, что Лена простыла в съёмной комнате, потому что там сквозит, и виновата в этом Наталья.
— Слушай, Наташ, — сказала Ольга Николаевна, когда та вернулась. — У нас на даче картошки в этом году столько, что Гена ругается: кто это всё сажал. Да я сажала, привычка. Возьмёшь мешка три? Ты меня выручишь, мне в погребе ставить некуда.
Наталья открыла рот, чтобы сказать «спасибо, мы справимся».
— Возьму, — сказала она. — Спасибо, Ольга Николаевна. Правда.
В субботу Геннадий Палыч, муж Ольги Николаевны, огромный и немногословный, привёз не три мешка, а пять. И эмалированное ведро квашеной капусты. И пакет антоновки из «Ленты», потому что своя у них не уродилась. И трёхлитровую банку мёда.
— Это от Коли, брата моего, — сказал он, затаскивая мешки на балкон. — Он пасеку держит. Сказал, мёд девочке, для головы, раз экзамены.
— Да как же я ему отплачу?
— Никак. Начнёшь деньги совать, обидится. У него сестра такая же была. Ну, в общем, такая, — он махнул рукой и ушёл, не дожидаясь чая.
Вика стояла в коридоре и смотрела на банку.
— Мам, нам незнакомый мужчина передал мёд для головы. Я сейчас расплачусь.
— Не плачь, у тебя пробник в среду.
Потом Светка привезла кабачковую икру своей свекрови и коробку помидоров. Потом соседка с третьего этажа Антонина Ивановна, чей сын таскал Ленины мешки, постучала и спросила, не нужна ли тыква. У сестры в деревне тыквы столько, что подъезд до Нового года прокормить можно.
Наталья всем пыталась отказать, и ни у кого не получалось. Через неделю на балконе лежали восемь мешков картошки, а в кладовке банок стало больше, чем когда-либо бывало от матери.
— Мам, мы теперь можем точку на рынке открыть, — сказала Вика. — Повесим объявление: картофель домашний, подарен с любовью. Звонить после шести.
— Не смешно, — сказала Наталья и засмеялась.
В начале октября пришли первые алименты. Судебный приказ дошёл до бухгалтерии Андрея, и с его зарплаты удержали четверть, вместе с долгом за сентябрь. Андрей позвонил возмущённый.
— Могла бы по-хорошему. Опозорила перед начальством.
— По-хорошему — это как?
— Я бы сам переводил. Когда смогу.
— Ты два месяца не мог.
— У меня расходы, мне жить где-то надо.
— Нам тоже, Андрей. И половину ипотеки, которую я одна плачу, ты потом вернёшь. И за машину поговорим.
— Это мы ещё посмотрим, — буркнул он и отключился.
Сергей Иванович, когда Наталья пересказала разговор, только кивнул на свою гречку.
— Пусть смотрит. Чеки храните.
В середине октября мать позвонила сама. Наталья долго смотрела на экран с надписью «Мама», пока Вика не ткнула её локтем.
— Наташа, — голос у Зинаиды Петровны был непривычный, неуверенный. — Как вы там?
— Нормально, мам.
— Вика как?
— Пробник написала. По математике семьдесят два.
— Ну и хорошо. Слушай, тут антоновки нападало, ступить некуда. Может, приедете, заберёте? И картошки два мешка осталось. И варенья дам.
— А Лена что, не берёт?
— Лена говорит, в комнате ставить некуда, — неохотно сказала мать. — Она и ту картошку половину обратно привезла, хозяйка ругается, что балкон занят. А банки соседке отдала. Чужим людям, Наташа. Теперь ко мне на зиму проситься хочет. А куда ко мне, у меня спина, она же палец о палец не ударит, я её знаю.
Наталья слушала и с удивлением замечала, что не злится. Злость осталась у калитки, где-то между ведром с отбитой эмалью и мужчиной в зелёной куртке.
— Мам, у нас всё есть. Нам люди помогли. С работы, соседи. Брат мужа моей начальницы Вике мёд передал.
— Какие ещё люди?
— Хорошие.
— Ну раз всё есть, — обиженно протянула Зинаида Петровна. — А яблоки куда? Пропадут ведь.
— Продай, мам. На «Авито». У тебя хорошо получается.
Мать помолчала.
— И банки мне верни, — сказала она другим голосом, деловым. — С красными крышками. Мне закатывать не в чем.
— Хорошо, мам. Соберу.
Вечером Наталья разбирала кладовку. Пустые банки с красными крышками, девять штук, сложила в пакет и поставила в прихожей, у Викиной тележки. На полке остались полные: Светкины помидоры под белыми крышками, икра свекрови под золотыми, Колин мёд под синей пластмассовой, Ольгина капуста в эмалированном ведре без всякой крышки, прикрытая тарелкой.
— Мам, а ты к бабушке поедешь? — спросила Вика из кабинета.
— Банки отвезу.
— А потом?
— Потом у тебя в ноябре второй пробник. И мне надо Коле позвонить, спросить, может, ему помидоры нужны. У нас теперь полкладовки.
Не оправдал надежд жены