Подарки занимали половину прихожей.
Тамара сидела на табурете посреди этой кучи и не знала, с чего начать. Семьдесят лет — дата круглая, родни много, каждый счёл долгом притащить коробку. Вчера казалось — внимание. Сегодня, при утреннем свете, это была просто гора. Коробки в плёнке, пакеты с верёвочными ручками, что-то в подарочной бумаге с золотыми бантами. Стопка открыток на тумбе.
Тамара любила, когда полки пустые. Когда видно дерево, а не вещи. А тут — впихнуть некуда.
Она взяла верхнюю коробку. Разорвала ленту.
Набор полотенец. Три штуки, бежевые, в целлофане. На ценнике, который не оторвали, значилось «акция, 599». Тамара перевернула — на обороте бирка магазина у автовокзала. Полотенца от племянницы Светы. У Тамары таких уже было пять наборов. Все бежевые. Все с автовокзала.
— Свету понять можно, — сказала она вслух пустой прихожей. — Заехала по дороге, схватила что под руку.
Полотенца легли на пол. Рядом встал чайный сервиз — двенадцать персон, синий с золотом. От семьи двоюродного брата. Тамара открыла коробку, посчитала. Одиннадцать чашек. Двенадцатая, видимо, разбилась ещё у них дома, и они решили — сойдёт, бабка не пересчитает. Бабка пересчитала.
Она составила сервиз обратно. Аккуратно, чтоб не звякнуло.
Дальше шёл плед. Хороший плед, плотный, в крупную клетку. Внутри, между складок, обнаружилась открытка. Чужая. «Дорогому Виктору Петровичу в день шестидесятилетия от коллектива». Плед был передарен. Виктор Петрович — это сват, его юбилей был в марте. В марте подарили плед, в июне плед поехал к Тамаре. Дорога у пледа оказалась длиннее, чем у некоторых гостей.
Тамара хмыкнула. Открытку Виктора Петровича сунула обратно в складки и убрала плед в шкаф, не разворачивая до конца. Пусть лежит. Сват — мужик неплохой, просто хозяйственный. Зачем человеку знать, что его раскусили.
Следующим был коньяк. Дорогой, в бархатной коробке. От зятя. Тамара коньяк не пила сроду, зять это знал двадцать лет. Знал — и принёс. Удобно: и подарок солидный, и через полгода можно будет на семейном застолье эту самую бутылку незаметно забрать обратно. Тамара видела такой манёвр не первый раз.
— Стасик у нас экономный, — сказала она. — В отца.
Коньяк отправился в сервант. Пусть стоит на виду — зятю приятно, ей не жалко места.
Пакетов оставалось ещё много. Тамара разбирала их по одному, и за каждым проступал человек. Не вещь — человек и его «не подумал».
Вот говорящая рамка для фото — записал внук дежурное «бабуля, поздравляю», на фоне слышно, как у него игра не на паузе. Вот набор для специй — пять баночек, и в одной уже початый перец: переложили из своего, чтоб коробка не пустовала. Вот духи, явно из корзины «всё по 300» в сетевом магазине, бирку оторвали наспех, остался клочок.
Тамара не сердилась. Каждый думал о себе. Каждый закрыл строчку в списке. Никто не подумал о ней.
Можно было обзвонить всех и сказать всё, что думаешь. Тамара даже представила, как звонит Свете и спрашивает, помнит ли та, что бежевые полотенца уже дарила на прошлый юбилей. Представила — и не стала. Зачем человеку стыд. Стыд — штука тяжёлая, его потом обратно не уберёшь, как пасту в тюбик.
Она сложила бирки и ценники в один пакет, чтоб выкинуть. Подарки расставила так, будто все они одинаково дороги. Со стороны — любящая семья завалила бабушку добром.
В дверь позвонили.
На пороге стояла Зинаида с третьего этажа. Восемьдесят два года, пенсия — слёзы, ходит с палочкой. В руке держала газетный кулёчек, свёрнутый аккуратным фунтиком.
— Тамар, прости, вчера не дошла, ноги. С юбилеем тебя.
Она протянула кулёчек. Тамара развернула. Семечки. Жареные, тыквенные, горсти три. Свои, с огорода — у Зинаиды под окном четыре куста тыквы, других угодий нет.
— Сама нажарила, — сказала Зинаида, и видно было, что волнуется. — Ты вроде любишь. Я помню, ты говорила.
Тамара говорила. Один раз, года два назад, на лавочке. Зинаида запомнила.
— Спасибо, Зина.
Больше она ничего не сказала. Сглотнула, отвернулась к вешалке, будто поправить плащ. Зинаида потопталась, извинилась ещё раз за ноги и ушла к себе. Палочка стукала по ступенькам.
Тамара закрыла дверь. Постояла.
Гора в прихожей никуда не делась. Полотенца, сервиз без одной чашки, передаренный плед, коньяк, который вернётся к зятю. Много, дорого и мёртво. А в ладони лежал газетный фунтик с тремя горстями семечек, нажаренных старухой, которая помнила одно слово, сказанное на лавочке.
Прошло недели три.
Света позвонила — не извиниться, конечно. Узнавала, не нужны ли Тамаре ещё полотенца, у них на работе акцию завезли. Тамара сказала, что полотенец хватает. Света не уловила. Внук прислал в мессенджер тот же текст, что записал на рамке, — видимо, копировал.
Зятя видели в гараже у соседа: хвастался, что коньяк тёще подарил «как человек», и сосед, который тот коньяк сам Стасику в прошлом году и принёс, молча закрыл капот. Это всё тётя Валя через забор передала — она с тем соседом по одному ряду в гаражах. Сват, говорят, про плед так и не вспомнил.
Сервиз Тамара отнесла Зинаиде. Сказала — лишний, девать некуда, а у тебя гости бывают. Гостей у Зинаиды не бывало, но чашки она приняла, и весь вечер их перемывала и ставила в горку, и было слышно через стенку, как она довольна.
Семечки Тамара не съела. Пересыпала в стеклянную банку и поставила на верхнюю полку, на самое видное место — туда, где любила пустоту. Банку протёрла от пыли. Поставила ровно.
Свекор против невестки