— Простила уже — слишком много для тебя чести долго обижаться! Так что иди…
— Куда идти? — не понял мужчина.
— А куда хошь!
— Ты, Колокольников, совсем повредился со своими стишатами! Думай, чего сочиняешь! — эти довольно обидные слова принадлежали Валерии — девушке Федьки Колокольникова, позиционировавшего себя, как Федор Набат: это был его творческий псевдоним.
И касались они недавно сочиненных ей стихов: ВалерИ, ты моя, Валери! (По аналогии с «Шаганэ, ты моя, Шаганэ»). Ты прекрасна не только внутри: ты прекрасна еще и снаружи! Только лоб твой мог быть и поуже.
Насчет лба у Федора были сомнения, потому что тут имелись варианты: рот, нос и лоб – у девушки все было широкое. Как говорят чукчи, лицо широкое, целовать много! Просто остальные части организма вызывали у Федора смутные сомнения.
«Лоб – самое безобидное!» – так решил начинающий поэт. Если зарифмовать про рот — точно огребешь: рот – и поуже…
Но Лера, услышав про несовершенство своего лба, обиделась: своим лбом она очень гордилась! Ведь широкий или высокий лоб — признак ума, интеллекта и красоты — да просто всего! Как можно этого не знать?
Федя, конечно, это знал: красота и всякое такое! Но для рифмы нужно было кое-чем поступиться. Ну и…
Они уже встречались около трех лет, когда у любимого внезапно прорезался поэтический дар. И это в корне повлияло на их отношения.
До этого Федор был обычным парнишкой, не хватающим с неба звезд: он работал менеджером среднего звена. Причем, очень среднего, как часто любила шутить Лера.
Из увлечений у него были компьютерные игры, редкая рыбалка — действительно, мужчина любил рыбную ловлю — и любимое старенькое авто. И этот вариант будущего мужа вполне устраивал Леру: они же обязательно поженятся!
И Лера устраивала Федора: им, действительно, было хорошо вместе. Ведь если людям плохо, они ни за что не станут жить рядом: а они жили! Причем, практически, не ссорясь! И уже почти третий год — а это, как говорится, был диагноз.
Озарение – по-другому не сказать — пришло, когда потенциальный муж мыл посуду: с этим у Феди все было норм — мама приучила!
Короче, все произошло, как с Агатой Кристи: к ней идеи тоже приходили во время мытья посуды. Вода же может запоминать и передавать информацию! Так родился первый стишок…
Нет, это было вовсе не про Валери: это было сочинено гораздо позже. А пока: ужель тебя я не увижу — уйду туда в расцвете сил? Зря не лечил тогда я грыжу — а, ведь, хирург меня просил…
Ну, а дальше поперло, как говорится: вот я уже иду к причалу — уеду прочь на катерке. Вдали уж птица прокричала — как много дряни на реке…
Пришедшее на ум неожиданно ошеломило: вот оно, оказывается, как! И напрягаться не надо: строчки самопроизвольно приходили на ум и выстаивались ровными рядами букв на бумаге — Федя предпочитал сначала записывать стихи обычным способом. А уж потом, выправив шероховатые места, печатать.
Все теперь предстало в совершенно другом виде: оказывается, и он кое на что способен! А не только быть менеджером очень среднего звена, как любила подкалывать его Лерка.
Ах, да — Лерка! — при мысли о сожительнице, Федор поморщился: Лерка явно не дотягивала до музы. А у всякого уважающего себя автора должна быть муза: у Щедрина была Плисецкая или у Плисецкой Щедрин – без разницы. У Дали — Гала, у Пушкина — Гончарова, у Есенина — Айседора.
А он чем хуже? Правильно — ничем! И ничего, что все было пока немного коряво: это же только начало! Да — начало начал!
А потом он разгонится, подточит мастерство и будет ничем не хуже настоящих поэтов!
Коренастая широкоскулая Валерия, вместо того, чтобы порадоваться неожиданно открывшемуся у любимого поэтическому дару, отнеслась к этому довольно прохладно:
— Ну и чё? Как это может отразиться на тебе, менеджеру очень среднего звена? Платить станут больше за упомянутую грыжу?
— Фи, как грубо! И как это — чё? — удивился Федор скудоумию подруги. — Да теперь вся жизнь изменится!
— И как же изменится у тебя жизнь? — ехидно поинтересовалась Лерка. — Напишешь продолжение про удачное ушивание грыжи, что ли?
Лерка работала операционной сестрой и знала, что грыжу ушивают, а не вырезают.
«Как же можно быть такой недалекой и приземленной!» — с негодованием думал Федор, глядя на девушку, ловко разделывающую короткими пальцами без маникюра курицу: хирургия…
— Это же — уйма возможностей!
— Каких? — равнодушно спросила Лерка, ловко выворачивая у птицы тазобедренный сустав.
А потом, пройдясь по суставной сумке, отделила окорочок от хребта и так же расправилась с голенью: чик — уноси готовенького!
Криминалисты в таких случаях говорят: тр..уп был расч.лене..н со знанием анатомии — на ужин предполагалась курица с черносливом.
Но сегодня любимое блюдо — все для тебя, дорогой! — поглощалось мужчиной без привычного удовлетворения: с Леркой нужно было что-то делать!
Мало того, что она внешне не дотягивала до музы. Так и еще, на каждом шагу, чинила ему препоны и вставляла палки в колеса его выезжающей на простор фурора и куража колесницы, запряженной тем самым белым пегасом.
Почему именно колесницы? Это же, вроде — боевая повозка! Да просто патамушта, как говорится: почему бы и нет? Красиво же! А Федор любил все красивое.
Как там говорится-то: летит степная колесница и мнет ковыль… Хотя там, вроде, кобылица — но это было совершенно неважно.
Тогда — почему Лерка? Она же не дотягивала до стандартов красоты!
Да просто с ней было легко и просто. А с остальными у мужчины внутри включался какой-то тормоз, что ли: в голове не появлялись нужные слова, а яз..ык переставал ворочаться во рту.
А Лерка все разруливала сама: сама предложила встречаться, и они стали встречаться.
— Ну, что — пора переходить к более тесным отношениям! — привычно предложила девушка, и они перешли.
— Пора съезжаться! — скомандовала Лера.
И Федор переехал к ней: своей площади у мужчины не оказалось — овес нынче был дорог.
И вот их связь длились почти три года. Три года, Карл — пострашней законного брака! А она ждала — не торопила, но ждала.
Гладила ему рубашки, готовила суп с фрикадельками и выбирала будущей свекрови подарки.
И находилась в полной уверенности относительно регистрации их отношений: ну а как же? Собственно, так и поступил бы любой другой порядочный человек.
И еще недавно эта конструктивная мысль тоже приходила Федору в голову. Но это было еще до проявления у него поэтического дара.
А теперь это уже был другой человек. И рядом с этим другим человеком явно должен быть кто-то другой, а не неказистая, корявая Лерка.
Она даже не смогла по достоинству оценить посвященное ей стихотворение! Обидно обозвав его творчество презрительным словом стишата и посоветовав думать головой!
А разве так должна вести себя муза, боевая подруга и сподвижница? Конечно же, нет! А он, наивный чукотский мальчик, думал растопить ее душу своим жгущим сердца глаголом…
Но разве можно что-то изменить в этом чучеле, одним движением короткопалой кисти разделывающем здоровенную пулярку? Поэтому, наверное, и не стоило напрягаться.
И тогда Федор решил уйти. Ведь счастье — это когда тебя понимают! А Лерка совершенно не понимала нового увлечения своего любимого: он все свободное время стал посвящать сочинительству стихов.
Они даже гулять вместе перестали: извини — у меня открылся поток сознания! — изрекал мужчина и доставал ручку — записывать!
— По-моему, у тебя сознание-то, как раз, и исчезло! — однажды припечатала его Лерка в ответ на его отказ пройтись. — Совсем перестал воспринимать реальность — живешь, как в мутной воде!
— Ты что — правда ничего не понимаешь? — удивился Федя. — Вот стану великим — сто раз пожалеешь, что мной пренебрегала!
— Ты сначала стань — что-то не больно много желающих на твою продукцию! – спокойно парировала не желающая уступать, конкретная Лерка. — И что ты собираешься со всем этим делать?
«Как это что? — думал возмущенный и одновременно удивленный Федя. — Вот гл..пая какая!
Сначала издать сборник, потом стать членом союза писателей, а там — посмотрим!
Сначала нужно воплотить первые два пункта — и будет достаточно!»
И тут у него появилась та самая муза: вот к ней и решил уйти мужчина! Музой оказалась тоже менеджер — работавшая вместе с ним симпатичная Наташка, которая неожиданно стала понимать его, как никто.
А он прочитал ей тот самый стишок, немного его видоизменив: Натали ты моя, Натали…
И девушке стих очень понравился: она согласилась стать его Айседорой! Ну или кем там получится…
Сразу решили съехаться: своего жилья у музы тоже не было — она жила с родителями. Поэтому сняли однушку недалеко от работы. И началась счастливая жизнь.
Они вместе шли на работу, там работали и возвращались домой. А потом Федя садился за сочинительство. А Наташа…
Нет, вот и не угадали! Почему-то она не бежала на кухню готовить его любимые фрикадельки, как всегда делала Лерка. И не кидалась гладить ему рубашки. И маму его стала игнорировать: она мне никто! Женишься — тогда и посмотрим!
Короче, просто самоустранилась: я устаю, дорогой! Закажи что-нибудь на свое усмотрение!
И это стало первым большим разочарованием: боевая подруга уж точно не должна была вести себя так!
Муза, возможно: они же — как феи! Да, сначала летают с цветка на цветок и опыляют их. А потом все равно начинают феячить на кухне, помешивая вкусный суп с фрикадельками той самой «фейной» палочкой…
И Федор полагал, что и тут это будет происходить по аналогии и умолчанию — два в одном флаконе!
Сначала — неспешные беседы, во время которых он будет читать ей из недавнего. А потом он плавно перейдет к творчеству, а она радостно заторопится на кухню разделывать очередную пулярку, как было с Леркой.
Но у Наты оказался маникюр и лапки. Поэтому она предпочитала заказывать готовую еду.
Свои деньги девушка тратила исключительно на себя. Поэтому платить за все нужно было Феде.
Федя, привыкший к вкусному и домашнему, приуныл. К тому же, и без того его небольшие финансы быстро подошли к естественному концу.
Раньше-то он почти все тратил на себя: хозяйственная Лерка закрывала все их потребности сама, беря дополнительные дежурства и бегая вечером по пациентам с уколами — все сама, сама…
А тут — не пойми, чего! А мы так не договаривались.
Мужчина заскучал и осунулся. И все чаще вспоминал неказистую крепкую медсестру, тащившую весь этот воз бытовых проблем самостоятельно. Только уже добрым словом, а не как раньше.
А красивая и воздушная наманикюренная муза Натали стала вызывать у мужчины, почему-то, глухое раздражение. Наверное, потому, что не стремилась утолить его печали, как пел один известный певец.
И настал день, когда Федор ушел — уже от Натальи. Это произошло всего через десять дней после его ухода от Лерки: счастье оказалось недолгим и продлилось всего одну декаду. Вместе с терпением закончились и деньги: пазл сложился!
«Пойду — осчастливлю девушку!» — думал Федор, идущий по направлению к уютному жилью Валерии.
Ведь когда он сообщил о желании уйти, она будто заледенела. И не задала ни одного вопроса и не произнесла ни слова.
Но видно было, что подруга очень переживает. Ведь почти три года были пущены коту под хвост — розовые очки разбились стеклами внутрь: а это очень больно.
Лера была дома: она открыла дверь и дала мужчине войти — ну, что — начало было хорошим!
Но не заплакала от радости и не кинулась его душить в объятиях и зацеловывать, как ожидалось и как он себе представлял — просто стояла и смотрела. И поэту стало неуютно.
Потому что во взгляде любящей его девушки появилось что-то новое и странное: раньше это была сплошная любовь и восхищение. А теперь в нем явственно читалось презрение, некая отстраненность, что ли, и даже брезгливость!
Да, брезгливость: ведь хирургическая сестра должна быть очень аккуратной. И не тащить в дом к себе не пойми, что.
«Может, показалось? — подумал Федор. — Скорее всего, да! И что может произойти за такой относительно короткий промежуток времени — всего десять дней?»
Но нужно было с чего-то начинать. И тогда мужчина неуверенно произнес:
— Я вернулся!
— Зачем? — вдруг спросила Лерка.
— Как это — зачем?- искренне удивился Федя. И повторил: — Я вернулся!
Наверно, от радости сразу не поняла!
— Да поняла я, поняла! — будто прочитав его мысли, произнесла Лера. — Зачем вернулся?
— Как это — зачем? — вторично удивился поэт.
— Ну да — зачем? — в третий раз произнесла Лера.
И тут рифмоплет стушевался! Да, у него неожиданно в голове что-то перемкнуло. И не нашлось нужных слов, как раньше, хотя с Леркой в этом плане у него все было чики-пуки.
Но тут неожиданно на мужчину навалился какой-то непонятный липкий стр..ах и яз..ык сковала немота.
— Яз..ык от счастья проглотил? — ровным тоном поинтересовалась девушка. — Вижу — можешь не объяснять!
Да, Лерка часто понимала его без слов! А он, зачем-то, предпочел всему этому существование в призрачном и выдуманном им мире с какой-то «левой» музой…
Наконец ему удалось выдавить из себя одно слово:
— Прости!
— Простила уже — слишком много для тебя чести долго обижаться! — сказала девушка. И, не дав ему возможности обрадоваться по этому поводу, добавила: — Так что иди творить спокойно — никто на тебя зла не держит!
— Куда идти? — не понял мужчина: ей же русским яз.ыком сказано — он вернулся!
— А куда хошь! Вы, творческие люди — свободные, аки ветер! Поэтому, лети, голубок, на все четыре стороны! — предложила подруга. И добавила обидное: — И там гдь…..
Федор поднапрягся и проглотил эти обидные слова: не так он представлял их встречу. Ох, не так! А тут, похоже, его выгоняли…
— А как же мы? — выдавил из себя, наконец, мужчина.
— Нет никаких мы! — устало произнесла Лера. — И никогда не было! Ты все это себе напридумывал, поэт Кукушкин!
Иди, сочиняй дальше — бей в свой набат: может, кто и клюнет! А у меня от твоего звона — одна головная боль!
И ушла в комнату, закрыв за собой дверь. А Федор потоптался немного и тоже пошел: кажется, его оскорбили. Ну да — намекнули на тот самый звон!
А идти ему было только к маме: той самой, которой Лерка заботливо выбирала подарки.
Но теперь и этого, возможно, не будет: сам-то он не шибко в этом шурупит. А, собственно, в чем он шурупит? Все Лерка да Лерка — а он и привык за три года.
Он шел, а в голове крутились строчки: я не вернусь — хоть обревись! И маме сам куплю подарок! Какая злая штука — жизнь! И пусть разрыв наш будет ярок.
Ну, что — хорошие строчки: самое то! — решил Набат-Колокольников. — Пошлю ей СМС-кой: пусть прочувствует, кого потеряла, кулема.
И, действительно…
Сына в нашу семью забрать хочешь