Телефон у Галины Петровны зазвонил прямо посреди очереди в регистратуру. Звонил он всегда одинаково: громко, мелодией «Подмосковных вечеров» и, как назло, когда вокруг все молчат.
— Марина, достань, у меня руки заняты, — свекровь держала в одной руке полис, в другой пакет с баночкой для анализов, завёрнутой в три слоя газеты.
Марина полезла к ней в сумку, выудила телефон и чуть его не выронила.
На экране был их диван. Новый угловой диван цвета «графит» стоял у них в зале, у окна, рядом торчал кусок Марининого фикуса. Сверху светилось: «Зинаида соседка».
— Галина Петровна… — Марина развернула телефон экраном к свекрови. — Это что?
— Зина звонит. Сбрось, потом перезвоню.
— Я не про Зину. Это же наш диван.
Свекровь посмотрела на экран спокойно, с удовольствием, как смотрят на фотографию внука-первоклассника с букетом.
— Ну. Красивый же.
И отвернулась к окошку регистратуры, потому что подошла очередь.
Марина так и стояла с телефоном в руке. Ещё месяц назад на этой заставке был Кирилл, её сын, а Галине Петровне внук. Прошлогоднее фото с вручения дипломов: в мантии и смешной квадратной шапочке. Кирилл с тех пор уехал работать в Казань, а фото осталось. Галина Петровна всем его показывала: в аптеке, в автобусе, однажды даже кассиру в «Пятёрочке».
А теперь там диван. Не сын, не внук. Диван.
— Ты сбросила? — обернулась свекровь.
— Сбросила.
— Вот и умница.
История с диваном началась не в этом году. Если честно, она началась двадцать шесть лет назад, когда Марина с Сергеем только поженились и въехали в однушку на Северной.
— Мебели у вас нет, — сказала тогда Галина Петровна, оглядев голые стены, — так я вам свой диван отдам. Мне не жалко, для родного сына ничего не жалко.
Привезли «книжку» коричневого цвета в мелкий рубчик. Одна ножка у неё была подложена спичечным коробком, внутри что-то позвякивало, а если сесть на левый край, правый подскакивал, как на качелях. Марина тогда радовалась и этому: молодая была, своё гнездо, какая разница, на чём спать.
Только потом выяснилось, что подарок был не совсем подарком.
— Аккуратнее, Мариночка, это мой диван, — говорила свекровь каждый раз, когда приходила в гости. — На нём ещё Серёжа маленький прыгал.
— Вы бы на него чехол какой надели, — говорила она через год. — Обивка-то протрётся. Мой же диван.
— Ой, опять кот на моём диване, — говорила она через пять лет.
Через десять Марина перестала реагировать. Через пятнадцать они переехали в двушку, и «книжку» повезли с собой: Сергей сказал, что выбрасывать мамин диван неудобно, мама обидится. Через двадцать «книжка» развалилась окончательно, и спать на ней можно было только по диагонали и в определённой позе, как йог.
Решилась Марина этой весной. Получила премию за годовой отчёт, первую нормальную за три года, сорок две тысячи на руки, и сказала мужу:
— Всё. Покупаем диван.
— Да может, ещё постоит? — Сергей почесал затылок. — Я ножку подкручу.
— Серёжа, у него не ножка. У него вся жизнь позади.
В магазине она выбирала долго, как будто замуж выходила. Садилась, ложилась, раскладывала, щупала обивку. Продавщица, молоденькая девочка с бейджиком «Алина», ходила за ней терпеливо и под конец спросила:
— Вам для себя или для гостей?
— Для себя, — твёрдо сказала Марина. — В первый раз в жизни для себя.
Взяли угловой, «графит», с механизмом «дельфин» и ящиком для белья. Восемьдесят семь тысяч четыреста. Сорок две из премии, остальное в рассрочку на шесть месяцев, по семь тысяч пятьсот шестьдесят шесть рублей с копейками. Договор оформили на Марину: Сергей паспорт дома забыл, да и списывать платежи должны были с её зарплатной карты.
А «книжку» в день доставки вынесли грузчики. Поставили у мусорных баков, рядом с чьим-то холодильником.
Марина вечером вышла выносить мусор, посмотрела на неё и чуть не прослезилась. Двадцать шесть лет всё-таки. Сколько они на нём ругались, мирились, сколько Кирюшу на нём укачивали, сколько ночей она просидела на нём с градусником, когда у сына были отиты.
Постояла, погладила рубчик и пошла домой. Было у неё чувство, что она закрыла какую-то дверь.
А вот Галина Петровна, как выяснилось, эту дверь закрывать не собиралась.
Свекровь пришла смотреть обновку на третий день. Со своим пирогом с капустой, в выходной кофточке, с порога спросила:
— Ну, где?
Зашла в зал и замерла.
Марина ждала чего угодно. Что та скажет «дорого», «маркий цвет», «зачем такой большой», «а мой-то чем плох был». Галина Петровна всегда находила, к чему придраться: к шторам, к котлетам, к Марининой стрижке.
А тут она молчала. Подошла, провела ладонью по подлокотнику. Села. Посидела. Потом медленно, как в воду, легла на бок и подложила ладонь под щёку.
— Мам, ты чего? — растерялся Сергей.
— Не мешай, — сказала Галина Петровна, не открывая глаз. — Я чувствую.
Пролежала минут двадцать. Пирог тем временем остыл, чайник вскипел два раза. Потом свекровь поднялась, достала телефон и начала фотографировать. С одной стороны, с другой, сверху, сбоку, в разложенном виде.
— Марина, подушки поправь. Нет, ту, серую, повыше. И фикус свой отодвинь, он мне кадр портит.
— Это мой фикус, — сказала Марина.
— Вот и отодвинь, раз твой.
Сергей потом, на кухне, посмеивался:
— Видала? Понравился. Я думал, она нам весь вечер нервы мотать будет, а она довольная. Радоваться надо.
— Серёжа, она лежала на нём, как на сеансе массажа.
— Ну и пусть. Спина у неё. Жалко тебе?
Марине жалко не было. Тогда ещё не было.
Потом был тот разговор в регистратуре. А потом ей позвонила Света с работы, лучшая подруга, двадцать лет за соседним столом.
— Марин, ты сидишь?
— Я в маршрутке. Стою.
— Тогда держись за поручень. Твоя свекровь в «Одноклассниках» выложила фотографию. Она на твоём диване. Подпись: «Обновочка! Наконец-то!» И шестьдесят три класса.
Марина держалась за поручень и молчала.
— А ещё там комментарии, — продолжала Света с плохо скрываемым удовольствием. — Какая-то Валентина Сысоева пишет: «Галочка, поздравляю, ты заслужила». А Галочка ей отвечает: «Спасибо, Валюша, сколько лет на старом мучилась».
— На старом мучилась, — повторила Марина. — Света, она на старом не мучилась. На старом мучились мы. Двадцать шесть лет.
— Я знаю. Я у тебя на нём спала после корпоратива, у меня потом два дня шея не поворачивалась.
Вечером Марина сама открыла эту страницу. Свекровь в выходной кофточке на графитовом диване, подбородок гордо вздёрнут, рука на подлокотнике, как у императрицы на троне.
Под фотографией уже отметилась Лена, Сергеева младшая сестра из Твери: «Мамуль!!! Наконец-то ты себе купила! Давно пора! Сколько отдала?»
Галина Петровна ответила ей открыткой с розочками и надписью «Хорошего вечера!».
Марина смотрела на эти розочки минуты три. Потом написала под постом: «Лена, это наш диван. У нас дома. Мама в гостях».
Пауза. Потом Лена: «А. Ну красивый))»
И всё. Розочки висели под фотографией, как флаг над завоёванной территорией.
Дальше пошло так, что Сергей сначала смеялся, потом перестал.
Галина Петровна стала приходить к ним, как она это называла, «посидеть». Раньше она бывала раз в месяц, на праздники, и то с недовольным лицом, потому что «у вас пятый этаж без лифта, я вам не девочка». Теперь пятый этаж её как будто перестал беспокоить. Два раза в неделю, а то и три.
— Я ненадолго, — говорила она с порога, — на диванчике полежу, спину разгружу, и домой.
Приносила свою подушку в наволочке с маками. Клала её строго в угол, на одно и то же место. Если Марина садилась туда вечером с книжкой, подушка лежала и как будто смотрела на неё с укором.
— Мариночка, ты на него с чаем не садись. Пятно будет.
— Мариночка, кота убери. Он когти точит.
— Наш кот не точит когти, Галина Петровна, он старый, ему лень.
— Всё равно убери. Мало ли.
Кот Барсик, четырнадцать лет, всю жизнь проспавший на «книжке», теперь смотрел на диван с подоконника и вздыхал. Марина его понимала.
Как-то в субботу Марина пришла с рынка, а свекровь в зале стелет на диван клетчатый плед. Старый, колючий, из её собственной квартиры.
— Это зачем?
— А чтобы не протёрся. Вы же на нём телевизор смотрите, ёрзаете. Вот, на плед садитесь.
— Галина Петровна, мы диван купили, чтобы на нём сидеть. Не на пледе. На диване.
— Ну и сидите. На пледе.
Марина плед сняла, сложила и положила свекрови в сумку. Свекровь плед вынула и снова постелила. Так он и лежал до вечера, а Марина весь вечер просидела на кухне, потому что зал как-то незаметно перестал быть её залом.
— Серёж, — сказала она ночью, — тебе не кажется, что это уже как-то… странно?
— Что странного? Маме нравится вещь. Порадуйся за человека.
— Я бы порадовалась. Если бы вещь была её.
— Марин, ну ты как маленькая. Она пожилой человек. У неё радостей мало.
Марина хотела сказать, что у неё самой радостей тоже не вагон, что семь с половиной тысяч каждый месяц списываются с её карты, а не со свекровиной пенсии. Но не сказала. Устала.
В магазине у подъезда её поймала соседка свекрови, та самая Зинаида. Маленькая, бойкая, в вязаном берете, с сеткой картошки.
— Мариночка! А я тебя сразу узнала. Ну, поздравляю!
— С чем?
— Ну как с чем, с диваном! Галя мне всё рассказала. Что они с Серёжей новый взяли, а пока он у вас постоит.
У Марины в руках была пачка гречки. Она так и замерла с этой гречкой.
— Что значит «пока»?
— Ну, она говорит, сейчас он у вас обкатается, а потом его к ней перевезут, у неё спина, ей нужнее. А вам Серёжа потом ещё купит, вы молодые. — Зинаида понизила голос и наклонилась. — Слушай, а он правда девяносто тысяч? Она говорит, девяносто. Это ж с ума сойти, у меня пенсия девятнадцать.
— Восемьдесят семь четыреста, — машинально сказала Марина.
— Ну всё равно с ума сойти.
Домой Марина дошла, сама не помня как. Высыпала гречку в банку, половину мимо. Села на табуретку.
«Обкатается», значит. Как машина. Как туфли, которые разнашивают перед свадьбой.
Вечером она дождалась Сергея и спросила прямо, без подготовки, в коридоре, пока он стягивал ботинки:
— Твоя мама собирается забрать наш диван?
Сергей застыл с ботинком в руке. И по тому, как он застыл, Марина поняла всё до того, как он открыл рот.
— Ну… она что-то такое говорила, — промямлил он. — Я думал, она шутит.
— Что говорила? Дословно.
— Марин…
— Дословно, Серёжа.
Он поставил ботинок, вздохнул и пошёл на кухню. Марина за ним.
— Она сказала, что старый диван был её. Что она нам его от души отдала. А мы его на помойку выкинули. Её, говорит, на помойку. Она его там видела, когда к нам шла. Говорит, сердце кровью обливалось. — Сергей потёр лоб. — И что по справедливости, раз мы её диван выбросили, должны ей диван. Вот этот.
— По справедливости, — повторила Марина.
— Ну это её логика, не моя.
— А твоя какая?
Сергей помолчал. Налил себе воды. Выпил. Налил ещё.
— Марин, может, правда… Ну, ей тяжело. У неё матрас продавленный, кровать старая. А мы бы себе потом ещё…
— Серёжа. — Марина сказала это очень тихо, и он сразу замолчал, потому что за двадцать шесть лет научился различать её интонации лучше, чем прогноз погоды. — Я этот диван выбирала три выходных. Я его оплатила премией, которую ждала три года. Я за него ещё четыре месяца рассрочку плачу. С моей карты. И я двадцать шесть лет спала на «маминой книжке», про которую в каждый её приход слышала, что она мамина. Я не хочу, чтобы следующие двадцать шесть лет я слушала, что и этот тоже мамин.
— Да он же вообще общий, мы в браке.
— Общий, — согласилась Марина. — Наш с тобой. Не мамин.
— Да никто его забирать не будет, успокойся.
— Вот и хорошо, — сказала Марина. — Вот и скажи ей это сам.
Он не сказал. Марина знала, что не скажет. Сергей вообще был хороший человек, добрый, рукастый, кран мог починить, полку повесить, но перед матерью у него что-то в позвоночнике размягчалось, и он становился похож на ту самую «книжку»: надавишь с одной стороны, а с другой подскакивает.
А через неделю, в понедельник, позвонили из магазина.
Марина как раз сидела на планёрке, шеф рассказывал про квартальные показатели. Телефон завибрировал, номер незнакомый. Она вышла в коридор.
— Марина Викторовна? Вас беспокоит мебельный салон «Уют-Дом», меня зовут Алина, я вам диван оформляла, помните?
— Помню. Что-то с рассрочкой?
— Нет-нет, с рассрочкой всё хорошо. Тут такая ситуация… — Алина замялась. — Нам позвонила женщина. Представилась вашей мамой. Она хотела заказать у нас разборку, перевозку и сборку дивана по другому адресу. Номер, видимо, на бирке нашла, у нас на каждом изделии наклейка. Назвала ваш адрес, свой адрес и попросила сделать в четверг с десяти до двух.
Марина прислонилась к стене. В четверг с десяти до двух она на работе. А у Сергея в четверг выходной.
— И что вы ей сказали?
— Мы сказали, что по договору покупатель вы, и все услуги по изделию оформляем только с вашего согласия, — сказала Алина спокойно, вежливо, как говорят люди, которые такое уже слышали. — Она сказала, что вы согласны, просто заняты. Но у нас правило: подтверждение лично от покупателя. Вот я и звоню. Так оформлять?
— Нет, — сказала Марина. — Не оформлять. Ни в четверг, ни в какой другой день.
— Поняла. Тогда отмечу в карточке, что без вашего личного звонка никаких выездов.
— Алина, — сказала Марина, — спасибо вам. Я вам торт куплю.
— Не надо, — засмеялась девочка. — Мне вашего фикуса хватило, я его до сих пор вспоминаю. Вы ещё сказали, что он у вас член семьи.
Марина вернулась на планёрку, села на место и ничего не слышала до самого конца. Света толкнула её локтем:
— Ты чего белая?
— Меня, кажется, хотели ограбить. Мамой назвались.
— Кто?
— Свекровь.
Света даже рот открыла.
Вечером Сергей пришёл, увидел её лицо и сразу спросил:
— Что?
— В четверг у тебя выходной?
— Ну.
— Мама твоя просила в четверг дома быть?
Он покраснел. Этого ей хватило.
— Она сказала, что зайдёт, — заговорил он быстро, — что с грузчиками поговорит, просто примериться, посмотреть, пройдёт ли в её дверь, она не собиралась прямо сразу…
— Серёжа, она звонила в магазин. Назвалась моей мамой. Заказала разборку и перевозку. На четверг. С десяти до двух. Пока я на работе.
Тишина на кухне стала такая, что было слышно, как в ванной капает кран, который Сергей обещал починить ещё в марте.
— Я не знал, — сказал он наконец. — Честно, Марин. Про магазин не знал.
И Марина ему поверила. Вот что самое обидное: поверила. Он не знал. Он просто, как всегда, не хотел знать.
Ночью она не спала. Лежала на своём графитовом диване (в бывшей Кирюшиной комнате у них стояла старая кровать, но после покупки они как-то сразу перебрались в зал, к телевизору и окну) и смотрела в потолок.
Можно было устроить скандал. Позвонить свекрови, высказать всё. Про «книжку», про двадцать шесть лет, про «Обновочку» и шестьдесят три класса, про Зинаиду с картошкой. Галина Петровна, конечно, заплачет, схватится за сердце, Сергей примчится к матери с тонометром, и через неделю виноватой окажется Марина. Сценарий она знала наизусть, как «Иронию судьбы».
Можно было промолчать. Тогда через месяц свекровь придумает что-нибудь ещё.
Она взяла телефон и написала Лене в Тверь. Лично.
«Лен, не спишь? Можно вопрос про старый мамин диван? Коричневый, книжка».
Лена ответила через минуту. Младший у неё ещё в садик ходил и по ночам просыпался, так что ночью она толком не спала.
«Какой мамин? Это ж папин заводской. Его папе в восемьдесят девятом с работы отдали, списанный, из красного уголка. Мама его терпеть не могла, всё хотела на дачу отвезти, а потом вы поженились, и она вам его сплавила, чтоб за вывоз не платить. А что?»
Марина прочитала два раза. Потом засмеялась. Тихо, чтобы не разбудить Сергея, который в ту ночь демонстративно ушёл спать в маленькую комнату.
«Да так. Спасибо, Лен. Ты даже не представляешь как».
«Мама опять что-то затевает?»
«Мама любит диван».
«В смысле?»
«Потом расскажу».
Марина положила телефон на грудь. Двадцать шесть лет, значит, «мой диван», «на нём Серёжа маленький прыгал». А это был списанный диван из красного уголка, который ей спихнули, чтобы не платить грузчикам. Серёже в восемьдесят девятом было тринадцать, какое уж там «маленький».
И вот тут, в темноте, ей стало не смешно, а как-то неожиданно грустно. Она вспомнила лицо свекрови, когда та легла на новый диван в первый раз. Закрытые глаза. «Не мешай, я чувствую». Двадцать минут неподвижно.
Галине Петровне семьдесят четыре года. Муж умер одиннадцать лет назад. Лена в Твери, приезжает на Новый год и на Пасху. Сергей заезжает по субботам, привозит продукты, через час уезжает. Кирилл…
Кирилл не звонил бабушке с мая. Марина это точно знала, потому что в мае свекровь сама ей пожаловалась, обиженно, будто между делом: «Внук-то у тебя совсем от рук отбился. Восьмое марта не поздравил, на день рождения сообщение прислал. Два слова. Я считала: два слова».
В мае на заставке ещё был Кирилл в мантии. В июне уже диван.
Марина лежала и думала, что это, наверное, неправильно — любить диван. Но с диваном, если честно, проще. Диван не уезжает в Казань, не забывает Восьмое марта и не пишет два слова. Он стоит. Его можно потрогать.
Только стоит он у неё в зале. И платит за него она.
Под утро она открыла приложение маркетплейса и набрала в поиске: «чехол на телефон со своим фото на заказ».
В четверг свекровь не пришла. Сергей вечером сказал, глядя в тарелку: «Мама передумала». Марина кивнула и ничего не ответила.
Чехол пришёл в пятницу, через четыре дня. Восемьсот девяносто рублей, силиконовый, под модель свекровиного телефона, которую Марина подсмотрела, пока та в очередной раз фотографировала подушки. На задней стороне, во всю ширину, был их графитовый диван. С той самой серой подушкой. И с куском фикуса, который Марина нарочно оставила в кадре.
Света, увидев, хохотала так, что из соседнего кабинета заглянул бухгалтер.
— Марин, это гениально. Это жестоко, но гениально.
— Почему жестоко?
— Ну как… Ты же над ней смеёшься.
— Я не смеюсь, — сказала Марина и сама не была в этом уверена. — Я ей даю то, что она любит. Только в том размере, который ей полагается.
— А если обидится?
— Обидится, — согласилась Марина. — Она всё равно обидится. Хоть так, хоть эдак. Так пусть хоть с подарком.
Свекровь пришла в субботу утром. Как раз когда Сергей уехал на дачу к другу помогать с крышей. Марина знала, что так будет: Галина Петровна в последнее время умела выбирать время.
Пришла со своей подушкой в маках, с порога, толком не разувшись, пошла в зал.
— Я на полчасика.
— Галина Петровна, давайте сначала чаю. На кухне.
Свекровь посмотрела на неё внимательно. Что-то в Маринином голосе было такое, отчего она положила подушку на тумбочку в коридоре и пошла на кухню.
Марина поставила чайник. Нарезала лимон. Поставила вазочку с сушками с маком, которые свекровь любила. Села напротив.
Чайник шумел. Барсик пришёл, посмотрел на них обеих и ушёл обратно.
— Ну, — сказала свекровь, — говори уже. Я вижу, что ты что-то хочешь сказать.
— Мне из магазина звонили, — сказала Марина. — В понедельник.
Свекровь взяла сушку. Отломила кусочек. Положила обратно.
— И что?
— Сказали, что моя мама хотела заказать перевозку дивана. На четверг.
Пауза. Длинная. Чайник щёлкнул и выключился.
— Я не говорила, что я твоя мама, — сказала наконец Галина Петровна. — Я сказала «мать». Мать Серёжи. Это девочка там не так поняла.
— Хорошо, — согласилась Марина. — Пусть не так поняла.
Она встала, налила чай. Себе и свекрови, свекрови в её любимую чашку с золотым ободком, которая стояла у них специально для неё уже лет пятнадцать.
— Галина Петровна. Я с Леной переписывалась.
— Ну и что тебе Лена?
— Про «книжку» рассказала. Про красный уголок. Про восемьдесят девятый год.
Свекровь не покраснела. Она вообще никогда не краснела, Марина за двадцать шесть лет ни разу не видела. Только поджала губы и стала смотреть в окно, на соседний дом, где на балконе сушился чей-то необъятный сиреневый халат.
— Лена всегда болтала много, — сказала она. — С детства.
Марина молчала. Свекровь смотрела на халат.
— Ты думаешь, мне диван нужен, — заговорила вдруг Галина Петровна, не поворачиваясь. — Ты думаешь, я из ума выжила, на чужое позарилась.
— Я так не думаю.
— Думаешь. Все думаете. Зинка тоже думает, я по лицу вижу. — Она наконец повернулась. — Мне, Марина, семьдесят четыре. Я в квартире одна. У меня всё старое. Холодильник старый, «Бирюса», ещё Толя покупал. Телевизор старый. Кровать скрипит. Сама я старая. Я прихожу к вам, а у вас новое. Новое, понимаешь? Пахнет магазином. Я легла и думаю: господи, вот же, бывает же ещё что-то новое. Хорошее. Не у меня, а всё-таки бывает.
Марина сглотнула.
— А заставка? — спросила она тихо. — Там же Кирилл был.
— Был, — кивнула свекровь. — Я каждый раз телефон открывала, а он там в шапочке. И думала: позвонит или нет. Сегодня позвонит или нет. А он не звонит. Ни в шапочке, ни без шапочки. — Она хмыкнула. — А диван на заставке ничего от меня не ждёт. И я от него ничего не жду. Смотрю, и мне хорошо. Красивый же.
Марина посидела. Потом встала, вышла в комнату, вернулась с маленькой коробочкой, перевязанной ленточкой. Ленточку она нашла в шкатулке, осталась с Восьмого марта, розовая, немного мятая.
— Это вам.
— Что это?
— Откройте.
Галина Петровна развязала ленточку медленно, как всегда развязывала подарки: она их не рвала, а бережно раскрывала, чтобы потом сложить бумагу в ящик. Открыла коробку. Достала чехол. Повернула.
Диван. Графит. Серая подушка. Фикус.
Она долго на него смотрела. Марина не дышала.
— Это что? — наконец спросила свекровь.
— Чехол. На ваш телефон. Я модель посмотрела, должен подойти.
— Я вижу, что чехол. Зачем?
— Вы его любите, — сказала Марина. — Носите с собой. Он теперь всегда с вами будет. В сумке, в поликлинике, у Зинаиды, на лавочке. Хоть днём, хоть ночью. — Она помолчала. — А дома у нас он пусть стоит. И сидеть на нём будем мы с Серёжей. С чаем, с котом и без пледа.
Тишина. Свекровь держала чехол обеими руками и смотрела на него. На кухне тикали часы, которые Галина Петровна подарила им на десятую годовщину свадьбы. С кукушкой, только кукушка давно сломалась и не вылезала.
— Издеваешься, — сказала наконец Галина Петровна.
— Нет.
— Издеваешься. Я тебе душу открыла, а ты мне…
— Галина Петровна, — Марина села обратно, — я этот чехол заказала до того, как вы мне про холодильник «Бирюсу» рассказали. Если бы я знала, может, и не заказала бы. А может, всё равно заказала бы. Я сама не знаю. Но я двадцать шесть лет спала на вашей «книжке» и слушала, что она ваша. Я не хочу ещё двадцать шесть лет слушать, что и этот ваш. Пусть он у вас будет. Вот такой. В кармане.
Свекровь медленно положила чехол на стол. Взяла чашку с золотым ободком, отпила. Чай уже остыл.
— Серёжа знает?
— Нет.
— Скажешь ему?
— Если спросит.
Галина Петровна встала. Ушла в коридор. Марина слышала, как она там шуршит, надевает туфли. Потом шуршание затихло. Потом свекровь вернулась. Без подушки в маках, но с телефоном в руке.
— Сама надень, — сказала она и протянула телефон. — У меня пальцы не гнутся, я его сломаю.
Марина надела. Чехол сел как влитой. Свекровь взяла телефон, повертела, посмотрела на диван сзади, на диван на заставке спереди.
— Два дивана, — сказала она. — Совсем из ума выжила.
И ушла. Подушку в маках оставила на тумбочке в коридоре. Марина потом долго не знала, что с ней делать.
Сергей узнал в тот же день, конечно. Мать позвонила ему прямо на крышу.
Он приехал злой, с опилками в волосах, с порога:
— Ты зачем маму унизила?
— Чем?
— Этим чехлом! Она мне звонит, голос дрожит, говорит, Марина мне диван на телефон надела, как ошейник!
— Про ошейник она не говорила, — сказала Марина. — Это ты сейчас придумал.
— Говорила!
— Серёжа. Твоя мама позвонила в магазин, назвалась моей матерью и заказала вывоз нашего дивана в твой выходной. Ты мне три недели говорил «пусть радуется». А я ей подарила чехол за восемьсот девяносто рублей. Кто кого унизил, давай ты сам посчитаешь, у тебя по математике пятёрка была.
Сергей открыл рот. Закрыл. Посмотрел на диван. Посмотрел на Марину. Пошёл в ванную и почему-то начал чинить кран, который капал с марта.
Чинил он его два часа, хотя там было работы на пятнадцать минут. Марина не мешала. Она знала, что он так думает: руками.
Ночью он лёг в зале. На диване. Рядом с ней.
— Я ей про магазин не верил, — сказал он в темноту. — То есть верил, но… не хотел.
— Я знаю.
— Ты жёсткая, Марин.
— Я знаю.
— Но смешно, — сказал он и вдруг фыркнул. — Фикус. Ты фикус оставила.
— Это мой фикус.
— Мамин диван и твой фикус. На одном чехле.
И они оба засмеялись. Тихо, как раньше, когда Кирюша спал за стенкой.
В «Одноклассниках» на следующий день появилась новая фотография. Галина Петровна выложила свой телефон чехлом вверх. Без подписи. Просто фото.
Первой, конечно, прибежала Лена: «Ахахаха. Мам, это Марина??»
Галина Петровна: «Марина».
Лена: «Мам, это любовь. Это высшая форма уважения. Марин, сделай мне такой же с моими детьми, только чтобы они на нём молчали».
Валентина Сысоева поставила «класс» и спросила, где такие заказывают.
А Лена, как потом выяснилось, сделала скриншот и отправила племяннику в Казань. И Кирилл, который бабушке не писал с мая, вдруг написал ей сам, в личные сообщения: «Ба, это мем. Можно я друзьям покажу?»
Свекровь долго не отвечала. Потом:
«Покажи. Только позвони сначала».
И Кирилл позвонил. Марина узнала об этом через два дня, когда свекровь сама набрала ей, впервые за неделю.
— Он мне сорок минут рассказывал про свою работу, — сказала Галина Петровна, и голос у неё был такой, будто она выиграла в «Русское лото». — Я ничего не поняла. Какие-то «таски», какой-то «дедлайн». Но сорок минут.
— Это хорошо, — сказала Марина.
— Это из-за чехла, — сказала свекровь. — Он говорит, у него на работе все хохотали. Говорит, ба, ты легенда. Я легенда, Марина. В семьдесят четыре.
— Поздравляю.
— Ты не ёрничай. — Пауза. — Подушку мою не выбросила?
— Нет. В коридоре лежит.
— Пусть лежит. Я приду в воскресенье. Чай пить. — И, помолчав: — На кухне.
Зинаида поймала Марину у подъезда через неделю.
— Мариночка! Ты что ж свекрови-то сделала? Она теперь весь двор этим телефоном замучила! Сядет на лавку и всем показывает: «Невестка на заказ сделала, на маркетплейсе, восемьсот девяносто рублей». Валька Сысоева себе такой же хочет, со своей дачей.
— А диван? — спросила Марина. — Про перевозку больше не говорит?
Зинаида хитро прищурилась.
— А она говорит, что диван теперь у неё всегда с собой, а у вас он просто так стоит. Хранится. — И добавила, понизив голос: — Ты не переживай. Она уже на новую «Бирюсу» копит. Холодильник. Сказала, Серёжа обещал добавить.
Марина вздохнула. Сергей ей про холодильник ещё не говорил. Значит, скажет. Значит, будет новый разговор, новый чек, новая рассрочка на какие-нибудь семь с чем-то тысяч в месяц. Ну что ж. Холодильник, по крайней мере, будет стоять у свекрови на кухне, а не у Марины в зале.
В воскресенье Галина Петровна пришла к двум, как обещала. Пила чай на кухне, хрустела сушками, рассказывала про Кирилла, который теперь звонил ей по четвергам. Про Зинаиду, у которой внучка вышла замуж за айтишника. Про давление, про цены на гречку.
В зал она так и не зашла. Только перед уходом, уже в туфлях, постояла в дверях и посмотрела на диван издалека.
— Красивый же, — сказала она.
— Красивый, — согласилась Марина.
Свекровь кивнула, взяла с тумбочки подушку в маках и сунула под мышку.
— Эту я заберу. Она моя.
— Ваша, — сказала Марина.
И когда дверь за ней закрылась, Марина подумала, что это, наверное, первая вещь за двадцать шесть лет, про которую свекровь сказала «моя» и была права.
Вечером Галина Петровна выложила в «Одноклассниках» снимок экрана: Кирилл на видеосвязи, сонный, в наушниках, с кружкой. Подпись: «Новая заставка».
А на обороте телефона, Марина знала, всё равно был диван. Снаружи то, что можно потрогать. Внутри тот, кого ждёшь.
— Так у всех, — сказала Света, когда Марина ей это рассказала. — Снаружи то, что есть, внутри тот, кого хочется. Ты, главное, свой диван оставь у себя.
— Оставлю, — сказала Марина, забралась с ногами на графитовые подушки и поставила чашку с чаем прямо на подлокотник. Без пледа.
Барсик подумал, спрыгнул с подоконника и лёг рядом. Впервые за два месяца.
Завистливая сестрица