— Зоя Сергеевна, давайте я, а? — Ильдар топтался у открытого кузова «Газели» и смотрел, как она подтаскивает к краю очередную гирю.
— Ильдар, ты водитель. А поверитель у нас я. Возьмёшь гирю ты, и протокол будет недействительный.
— Это где такое написано?
— Нигде. Это я так говорю, чтобы ты не лез.
Гири были по двадцать килограммов, с клеймом, в кузове их лежало двадцать пять штук. Товарные весы на складе элеватора в Сосновке тянули до шестисот килограммов, и раз в год Зоя затаскивала на платформу полтонны чугуна: по углам, по центру, опять по углам. Шестнадцать лет так. Руки привыкли, спина привыкла. А на семнадцатом году спина, видимо, решила, что с неё хватит.
Зоя нагнулась за двенадцатой гирей, и в пояснице что-то щёлкнуло. Ни туда, ни сюда. Гиря осталась лежать на полу кузова, а Зоя так и осталась над ней, согнувшись.
— Извините, — сказала она гире.
— Вы с кем там? — не понял Ильдар.
— С ней. Чуть не уронила.
— Зоя Сергеевна, вы бы лучше у себя прощения попросили. Разгибайтесь давайте.
— Не могу.
Из будки выглянула весовщица Тамара. Она работала на элеваторе ещё с тех пор, когда платформа у весов была деревянная.
— Зойка, ты что как моя свекровь над морковкой скрючилась? Прихватило?
— Тамара Ивановна, у меня ещё три точки не проверены.
— Да провались они, точки эти! Ильдар, держи её под локоть, не стой столбом!
Вдвоём её кое-как выпрямили. Протокол Зоя всё-таки дописала стоя, положив планшет на капот: сесть не получалось, каждое движение отдавало в поясницу. На графе «Заключение» ручка пару раз съехала. «Пригодны» вышло кривыми буквами, и Зоя переписала, чтобы ровно.
— Вот вы скажите, — Ильдар завёл мотор и поехал так осторожно, будто вёз сервиз, — кому эта ровность нужна? Весы-то пригодны и так и так.
— Мне.
Невролог в районной поликлинике, молодой и неторопливый, прочитал заключение МРТ, за которым Зоя ездила в Тамбов, и сказал ровно то, чего ждут от врача, когда хотят услышать, что всё обойдётся:
— Грыжа диска, Зоя Сергеевна. Корсет, больничный, и тяжелее пяти килограммов ничего не поднимать. Совсем ничего.
— Извините. А ребёнок двадцать шесть кило весит.
— Значит, ребёнок теперь ходит сам.
Корсет оказался жёстким, со вставками. В нём неудобно было сидеть, неудобно лежать, а нагнуться, чтобы надеть тапки, вообще можно было забыть. Тапки ей теперь подставлял Тима.
Тиме было восемь, он перешёл во второй класс и недавно откопал в сарае старый безмен, на котором бабушка когда-то взвешивала картошку на продажу. С тех пор он взвешивал всё, что поддавалось: кошку (вырвалась), ведро с яблоками, мамину сумку, бабушкины калоши, кабачок.
— Мам, рюкзак четыре двести! — объявил он, повиснув на крючке всем телом. — А Анна Викторовна сказала, во втором классе можно только полтора. Это я, получается, нарушаю?
— Это рюкзак нарушает. Лямка ещё держится?
— Одна держится. Вторую я булавкой.
Рюкзак был ещё с первого класса, купленный на ярмарке в райцентре. Лямку Тима зашивал сам, нитками из бабушкиной коробки, и шов уже в третий раз расползался.
Вечером пришла мама. Нина Фёдоровна жила через улицу, ходила к ним каждый день и каждый день говорила то, что думает, не дожидаясь, пока спросят.
— Ну, богатырша, отпахала? — Она посмотрела на корсет и покачала головой. — Больничный-то хоть нормальный выйдет?
— Нормальный, мам. У меня стаж, платят как зарплату.
— Как зарплату — это сорок шесть. А лечиться на что? Уколы твои, корсет этот?
— Корсет уже купила.
— За сколько?
— Мам.
— Ясно. Плёнку на теплицу так и не натянула? С весны в сарае лежит.
— Лежит.
— А натягивать кто будет? Ты? В этом своём панцире?
Теплицу шесть лет назад начинал Стас. Поставил каркас, одну сторону зашил поликарбонатом, вторую обещал «на следующей неделе». На следующей неделе он объявил, что устал, что жить надо для себя и что поживёт пока у матери в Рассказове. Тиме тогда было два. С тех пор вторую сторону Зоя каждую весну затягивала плёнкой, к осени плёнка рвалась, а каркас так и стоял, наполовину одетый. Этой весной она плёнку купила, но натянуть не успела.
— Подавай на алименты, — сказала мама. Сказала, как всегда, глядя в окно, а не на Зою.
— Мам.
— Что «мам»? Шесть лет я это «мам» слушаю. «Не хочу от них ничего, сама справлюсь». Справилась? Спина у тебя тоже сама справилась?
— Не хочу я с ними связываться.
— А они с тобой хотели? Шесть лет ни копейки. — Мама осеклась и подняла палец. — Хотя нет, вру. Галина присылала. Тысячу.
Зоя молча ушла в комнату, присела у нижнего ящика комода, сколько позволил корсет, и вытащила коробку из-под обуви, где лежали все документы. Свидетельство о рождении, полис, Тимина медкарта, договор на газ. Между ними было почтовое извещение, сложенное пополам: перевод на одну тысячу рублей. Отправитель — Шубина Галина Петровна, в графе «сообщение» — «Внуку на день рождения». Тиме тогда исполнилось три.
— Ты его хранишь? — Мама взяла извещение двумя пальцами, будто оно могло испачкать. — Зачем?
— Не знаю.
— Тимка! — позвала мама. — Неси мамин телефон, там калькулятор. Тысячу рублей раздели на шесть лет. Нет, на месяцы. Сколько месяцев в шести годах?
— Семьдесят два, — Тима долго тыкал в экран. — Баб, тринадцать и ещё много цифр. Почти четырнадцать рублей. Это даже не тетрадка. Тетрадка двадцать два.
— Вот, — сказала мама. — Устами младенца.
Зоя забрала извещение, сложила его по старому сгибу и положила обратно в коробку. Сама потом не могла понять, почему не туда, где оно лежало раньше, а сверху, на всё остальное.
На мировом участке в райцентре секретарь, полная спокойная женщина, похожая скорее на завуча, чем на судебного работника, приняла исковое заявление и пролистала его, прижимая страницы ладонью.
— В твёрдой сумме, раз дохода у него нет, это правильно. Взыщут со дня подачи. За прошлое время можно до трёх лет, но только если докажете, что вы требовали, а он уклонялся. Требовали?
— Нет. Извините.
— За что? — Секретарь подняла глаза.
— Не знаю. Что раньше не требовала.
— Вы не передо мной виноваты, — сказала секретарь и поставила штамп.
Тима ждал в коридоре на скамейке, болтая ногами, а безмен лежал у него на коленях. Безмен он теперь носил с собой везде, как другие дети носят телефон.
— Мам, а можно я ту папку взвешу? — он показал на стопку дел на тележке.
— Нельзя. Там чужие жизни.
— А сколько они весят?
— По-разному, Тимош.
Ехали обратно на автобусе. Сиденья в пазике стояли так тесно, что колени упирались в спинку, корсет давил под рёбра, и на каждой яме спина отзывалась. Зоя ехала стоя, держась за поручень, а Тима сидел и смотрел в окно.
— Мам, а алименты — это что?
— Это когда папа платит за то, что он папа.
— А раньше он не платил?
— Раньше я не просила.
Тима обдумал это и вынес решение:
— Ну правильно. Если не просить, никто ничего не даст. Мне Анна Викторовна так говорит, когда я руку не поднимаю.
Галина Петровна приехала через две недели, в субботу. Стояла у калитки и звать не стала, ждала, пока заметят. Зоя вышла на крыльцо, спустилась по ступенькам боком, держась за перила, и дошла до калитки. Нагнуться и откинуть нижнюю щеколду она не могла, так что разговаривали через штакетник.
— Здравствуй, Зоя.
— Здравствуйте, Галина Петровна. Извините, не открою, у меня спина.
— Ничего, я не в гости. — Галина Петровна поправила на плече сумку, тяжёлую, килограмма на три, отчего её всё время клонило на один бок. — Я тебе по-хорошему сказать. Мы на семейном совете решили, что так не пойдёт.
— Как не пойдёт?
— Так вот. Стасик без работы, на учёте стоит, у него справка из центра занятости. А ты на него в суд. Это, Зоя, некрасиво. Ну так вот. — Она расстегнула сумку и достала сложенный лист. — Мы всей семьёй скинулись. Жанна с Олегом двадцать, Виктор десять, я с пенсии отложила, Стасик тоже сколько смог. Шестьдесят тысяч. Адвокат из Тамбова, хорошая, Кристина Валерьевна. Вот договор, чтобы ты знала.
Она протянула бумагу через штакетник. Зоя не взяла.
— Извините, Галина Петровна. А зачем вы мне договор показываете? Чтобы я порадовалась?
— Чтобы знала. Не рассчитывала.
— Шестьдесят тысяч, — повторила Зоя. — Всей семьёй.
— Всей.
— А на Тимин рюкзак вы всей семьёй не скидывались? У него лямка оторвана.
Галина Петровна убрала договор в сумку, и сумка снова потянула её вбок.
— Ты мне тут на жалость не дави. Стасик тоже человек. И вообще… — она понизила голос, хотя на улице никого не было, — ещё вопрос, в кого Тимофей такой. Ни на Стасика не похож, ни на нашу родню.
Зоя помолчала.
— Вы ему тысячу присылали. На три года. Помните?
— Помню! — Галина Петровна даже выпрямилась. — А ты мне даже спасибо не сказала!
— Извините. Спасибо.
Из-за угла дома выбежал Тима с безменом, на крючке болталась сетка с луком.
— Мам, кило восемьсот! — Тут он увидел гостью. — Здрасьте. Мам, а это кто?
Галина Петровна смотрела на него через штакетник секунды три.
— Никто, деточка. Я дорогу спрашивала.
И ушла к остановке, неся тяжёлую сумку на одном плече.
— А какую дорогу? — спросил Тима.
— Не туда она свернула, Тимош. Давно уже.
Вечером мама, узнав про визит, ходила по кухне из угла в угол.
— Шестьдесят тысяч! На адвоката! Это ж, если по-честному, Тимкины шестьдесят тысяч. Тимка, сколько это лет по четырнадцать рублей?
— Баб, у меня в калькуляторе места не хватит.
— Вот и я не умею. Никто не умеет. Это они там у себя на семейном совете умеют.
В коридоре мирового участка стояла скамейка, на которую Зоя сесть не могла, и кадка с фикусом. На нижней ветке фикуса висел детский носок, полосатый, с дыркой на пятке. Чей он, как туда попал и почему его никто не снимает, понять было невозможно.
Шубины приехали всей семьёй. Галина Петровна, сестра Стаса Жанна с пухлой папкой, которую она прижимала к животу обеими руками, будто папка весила пуд, Жаннин муж Олег, дядя Виктор и сам Стас. Он стоял чуть в стороне и разглядывал фикус, особенно носок.
Зоя пришла с мамой. Мама села на скамейку напротив Шубиных, сложила руки на сумке и стала на них смотреть. Смотрела так, что Олег первым отвернулся к окну.
— Мам, не надо, — тихо сказала Зоя.
— А я ничего. Я сижу. Мне по закону сидеть можно.
Кристина Валерьевна оказалась молодой и бойкой, со своей папкой, потоньше Жанниной. В зале она говорила быстро и уверенно, как будто всё уже решено:
— Уважаемый суд, ответчик официально не трудоустроен, состоит на учёте в центре занятости, справка приложена. Кроме того, прошу учесть, что семья ответчика принимала участие в содержании ребёнка. Прилагаю копию квитанции о почтовом переводе.
Мировая судья, женщина лет пятидесяти, взяла лист и посмотрела на сумму.
Зоя полезла в сумку. Корсет упёрся в рёбра, она перехватила сумку другой рукой и достала сложенное извещение.
— Извините. У меня тоже есть. Извещение о получении. — Она развернула его и положила на стол. — Тысяча рублей. Это за шесть лет.
Судья посмотрела на один лист, потом на другой, потом на адвоката.
— Представитель, вы это серьёзно приобщаете?
— Это подтверждает участие семьи…
— Подтверждает, — согласилась судья. — Участие на тысячу рублей. Приобщим, раз просите.
Кристина Валерьевна не стала задерживаться на квитанции и перевернула страницу.
— Также сообщаю суду, что мой доверитель сомневается в своём отцовстве и подал в районный суд иск об оспаривании. Ходатайствуем о приостановлении производства.
Мама на задней скамейке охнула на весь зал, и судья подняла глаза поверх очков.
Ходатайство судья удовлетворила и объяснила спокойно, как объясняют про погоду:
— Пока районный суд не решит вопрос об отцовстве, рассматривать алименты я не могу. Истец ничего не теряет: если взыщем, то всё равно с даты подачи.
В коридоре Жанна вышла вперёд, по-прежнему прижимая папку к животу:
— Мы просто хотим знать правду! Имеем право!
— Шесть лет не хотели, — сказала Зоя.
— А теперь хотим!
— Экспертиза, между прочим, тридцать восемь тыщ, — сообщил дядя Виктор. — Тоже из своих.
Мама поднялась со скамейки:
— Витя, ты бы эти тыщи хоть раз двоюродному внуку на ботинки. Ты его хоть видел когда?
— А чего я его видеть должен, если он, может, не наш?
— Наш, не наш… — Мама закинула сумку на плечо. — Поехали, Зоя. Тут у людей семейный совет.
Стас всё это время стоял у фикуса. Когда Зоя проходила мимо, он вдруг сказал, не поворачиваясь:
— Носок-то чей, интересно.
— Извини, Стас, не знаю.
Генетическая лаборатория в Тамбове располагалась на первом этаже обычной пятиэтажки, в бывшей квартире. Эксперт, немолодая женщина в очках на цепочке, предупредила заранее ровным, никуда не спешащим голосом:
— Ватной палочкой по внутренней стороне щеки, совсем не больно. Заключение через три недели, отправим прямо в суд.
Стас приехал один, без родственников, вошёл и сел на другой конец дивана. Тима поглядывал на него из-за маминого плеча.
— Мам, можно я к тебе на коленки?
— Тимош, мне нельзя.
— Я не тяжёлый. Двадцать шесть всего. Я взвешивался.
Он залез раньше, чем она успела ответить. Двадцать шесть килограммов легли ей на колени, корсет поехал вверх, край пластины упёрся под рёбра. Зоя не шевелилась и ссаживать его не стала.
— Зой, — Стас смотрел на свои колени. — Это мать с Жанной придумали. Я им говорил…
— Извини, Стас. А подпись в иске чья?
Стас ничего не ответил. Тима разглядывал его в упор, без стеснения, как разглядывал всё, что можно взвесить.
— А вы в каком классе учились, когда были как я?
— Во втором, наверное.
— А вы кто?
— Я… так.
— А-а, — понял Тима. — Вы тот, который папа. Мне бабушка Нина говорила. Хотите, я ваш телефон взвешу? У меня безмен с собой.
— Не надо.
— Он лёгкий, наверное. Граммов двести.
— Двести двенадцать, — сказал Стас. — Там написано.
— Так неинтересно, когда написано.
Пригласили по одному. Тима вышел из кабинета, трогая щёку языком, разочарованный: он рассчитывал на укол или хотя бы на кровь. Стас, выйдя, задержался у двери и полез в карман куртки.
— Вот, Зой… это… на первое время. — Он протянул сложенные купюры, тысяч пять, не больше.
— Через приставов, Стас. Извини.
— Я ж по-человечески…
— По-человечески шесть лет было можно.
Он постоял, убрал деньги и пошёл к остановке.
Три недели тянулись долго. Больничный продлили, корсет натёр под мышками красные полосы, и Зоя подкладывала туда носовые платки. Тима с безменом перевешал весь урожай: кабачки, патиссоны, две тыквы. Тыквы на крючке не держались, и он вешал их в сетке, а потом записывал вес в тетрадку столбиком.
— Мам, большая тыква шесть пятьсот. Тебе её нельзя.
— Знаю.
— Её бабушка понесёт. Или я. Я сильный.
Рулон плёнки так и лежал в сарае. На бумажной этикетке было написано: «Толщина 150 мкм, ширина 3 м, длина 20 м, вес 8,3 кг». Вторая сторона теплицы с прошлой осени стояла в лохмотьях, на каркасе болтались обрывки и мешали закрыть дверь.
Ночью, когда Тима уснул, Зоя вышла во двор, дошла до сарая и вытащила рулон. Восемь килограммов триста граммов, а можно пять. Она взяла рулон на руки, как ребёнка, и понесла через огород. Корсет давил, позвоночник на каждом шаге отзывался одной и той же болью в одной и той же точке. На полпути она положила рулон на грядку, отдышалась и подняла его снова.
Плёнку она натягивала, сколько дотягивалась: до плеча, не выше. Крепила рейками, саморезы вкручивала на ощупь. Верх так и остался открытым. Когда она вернулась в дом, болела уже не точка, а вся поясница.
Утром пришла мама, постояла у теплицы, потом зашла на кухню.
— Это ты ночью?
— Я.
— С грыжей? Плёнку? Одна?
— Извини.
— Да я-то при чём! Ты зачем это сделала?
— Не знаю, мам.
Мама долго смотрела на неё и, против обыкновения, ничего не сказала. Потом пошла в сарай за стремянкой и к вечеру дотянула плёнку до верха сама, ворча на каждой ступеньке.
В районном суде в коридоре стоял точно такой же фикус в кадке, и на нижней ветке висел точно такой же полосатый носок. Мама остановилась и уставилась на него.
— Это что, у них по всем судам носки развешаны?
— Видимо.
— Может, примета какая.
— Может.
Шубины опять сидели все вместе. Жанна прижимала папку, которая стала ещё толще, дядя Виктор держал кепку на коленях. Галина Петровна выглядела уверенно и что-то шептала адвокату, а Кристина Валерьевна кивала.
Судья, мужчина в годах, огласил заключение экспертизы ровным голосом:
— Вероятность отцовства Шубина Станислава Игоревича в отношении Шубина Тимофея Станиславовича составляет девяносто девять целых и девять тысяч девятьсот девяносто девять десятитысячных процента. Отцовство практически доказано.
Галина Петровна опустилась на стул всем весом, будто у неё разом подломились ноги. Жанна выпустила папку, та соскользнула с колен на пол, и листы разъехались под соседний стул. Олег полез собирать. Дядя Виктор надел кепку прямо в зале и снял, когда на него посмотрели.
— Как же так, — сказала Галина Петровна, не обращаясь ни к кому. — Я ж думала…
— Что думали? — спросил судья.
— Ничего. Я так.
Кристина Валерьевна попросила перерыв, но просить было уже нечего. В иске об оспаривании отказали, расходы на экспертизу остались на Стасе. После того как решение вступило в силу, мировой участок возобновил дело об алиментах, и мировая судья объяснила одной фразой:
— Раз официального дохода нет, взыскиваем в твёрдой денежной сумме, кратной прожиточному минимуму для детей по Тамбовской области, с даты подачи иска. С пособия по безработице тоже будут удерживать.
В коридоре мама подошла к Галине Петровне и встала прямо перед ней.
— Поздравляю, Галина Петровна. Внук у вас. Настоящий. Только бесплатно не вышло.
— Нина, ты не начинай…
— А я и не начинаю. Я считаю. Шестьдесят адвокату, тридцать восемь экспертиза, итого девяносто восемь тысяч. Чтобы узнать, что внук ваш. Это, Галя, самая дорогая новость в вашей жизни. А ему за шесть лет одну тысячу.
— Мам, — сказала Зоя.
— Всё, молчу. Я ж по закону могу молчать.
Дядя Виктор надел кепку и, уже уходя, пробурчал:
— Ну и за что платили, спрашивается?
Олег догнал его на лестнице и что-то тихо сказал. Дядя Виктор отмахнулся.
Галина Петровна подошла к Зое у самого выхода. Сумки на плече не было, руки ей деть было некуда, и она складывала их то на груди, то за спиной.
— Зоя… Ну раз уж он наш. Можно мне его повидать? В субботу хотя бы?
Зоя смотрела на фикус с носком: его было видно и отсюда.
— Приезжайте. В субботу. К двум.
Мама за её спиной тихо охнула, но промолчала до самого автобуса. В автобусе тоже молчала. Заговорила только дома, когда Тима ушёл в комнату делать уроки:
— Ты сама её позвала. Сама. Я не ослышалась?
— Не ослышалась.
— Ну и ладно. Может, и правильно.
Зоя расстегнула корсет, впервые за день, и положила руку на поясницу.
— Мам. Если в субботу приедут, калитку не открывай.
— Так ты ж сама позвала!
— Извини. Не открывай.
Мама долго смотрела на неё, потом взяла сумку и пошла к двери.
— Ты, Зоя, у меня всегда такая была. В детстве сама попросит пирожок, а потом его не ест. Я так и не поняла за сорок лет.
Конверт из суда пришёл в четверг: копия решения и уведомление, что исполнительный лист направлен приставам. Тима подцепил конверт на крючок безмена и долго щурился на стрелку.
— Мам, ноль. Даже не дёргается.
Зоя достала из коробки старое почтовое извещение, то самое, на тысячу.
— А это взвесь.
Тима взвесил.
— Тоже ноль.
— Вот видишь. Одинаково.
— А что одинаково?
— Да так. Бумага.
Тима повесил на крючок рюкзак: четыре двести, с булавкой вместо лямки.
В субботу ровно в два у калитки остановилась машина Олега. Мама стояла у окна и не шевелилась. Зоя была у теплицы и шваброй стряхивала с плёнки мокрый снег, который за ночь продавил её внутрь. Нагибаться было нельзя, а тянуться вверх можно.
Олег остался за рулём. Галина Петровна вышла одна и встала у штакетника. В руках у неё был свёрток, большой и, судя по тому, как она его держала, неудобный. Она подождала. Мама за стеклом так и не двинулась.
Зоя прислонила швабру к каркасу и дошла до калитки. Щеколду трогать не стала.
— Здравствуйте, Галина Петровна.
— Здравствуй. Я тут… — Она приподняла свёрток над штакетником. — Ранец. Ортопедический. Мне продавщица сказала, для спины. Ты ж говорила, лямка.
Зоя взяла свёрток через забор. Он оказался неожиданно лёгким, и она даже покачнулась, потому что приготовилась держать тяжесть.
— Тима! — позвала она. — Неси безмен.
Тима выбежал, повесил ранец на крючок и прочитал по слогам, чтобы было солиднее:
— Кило сто! Мам, а спинка твёрдая, как у тебя корсет! Можно я сейчас всё переложу?
— Перекладывай.
Он убежал в дом, прижимая ранец к себе, и про гостью, кажется, забыл. А может, и не забыл: на крыльце обернулся, но ничего не сказал.
Галина Петровна держалась за штакетник.
— Зоя. Можно я хоть зайду? На пять минут?
Зоя посмотрела на окно. Мама стояла там же и не шевелилась.
— Извините, Галина Петровна. В другой раз.
— А когда он, другой?
— Не знаю.
Галина Петровна постояла ещё и пошла к машине. Шла медленно, руки опустила вдоль тела, хотя нести было уже нечего.
Вечером Тима сидел на полу и перекладывал учебники из старого рюкзака в новый ранец, взвешивая по одному. Старый, пустой, с булавкой на лямке, лежал рядом.
— Мам, а старый куда?
— Не знаю. Пусть полежит.
— А бабушка Галя ещё приедет?
Зоя стояла в дверях и держалась одной рукой за косяк, а другой за поясницу.
— Не знаю, Тимош. Извини.
Квартиру моей матери я отдаю своей сестре, — заявил муж